Женька
Конечно, в истории семьи Корчагиных из всех троих детей не одна Тамара пострадавшая. Ни для кого не проходят бесследно испытания жизнью. Как говорится, у каждого своя трагедия. И каждый считает, что именно с ними происходило самое что ни на есть страшное.
Женька тоже стал взрослым. Самый младший ребёнок в семье, он долго находился под маминым крылом. Ему тоже доставалось от отца, который аргументировал свое жесткое воспитание тем, что хочет вырастить из сына настоящего мужика. Обычно главными критериями были: «никого не бойся», «бей первым», «жри мясо. Мужик должен быть сильным и жрать мясо». Сам Михаил Александрович Корчагин здоровяком никогда не был. Среднего роста мужчина и не богатырского телосложения. В молодости он вообще был очень тощим, так же как и потом тощей была его дочь Тамара. Но в Михаиле жила несгибаемая внутренняя сила, а возможно, просто страх перед чем-то. Перед жизнью, людьми. И свой страх он борол в себе самыми деструктивными методами, всем стараясь доказать своё абсолютное бесстрашие. В том числе даже своим детям. И это носило часто ужасающий характер.
Женька же лет с 14 ударился в культуризм и из худощавого мальчишки превратился в высокого статного мужчину с телосложением греческого бога. Женька перерос своего отца. Если Михаил Александрович имел рост около 174 см, то Женька вырос до 185. Культуризм не сделал его похожим на «бройлерный куриный окорочёк». Женька очень грамотно подошёл к строительству своего тела. И добился безупречного мышечного рельефа. Конечно, он выглядел большим, но смотрелся очень красиво. Некоторые прозвали его Арнольдовичем. Юмористическая аналогия с Арнольдом Шварценнегером. Тупым и глупым качком Женька не стал, но был очень мечтательным и иногда наивным. В чём-то со своей сестрой Тамарой они были очень схожи и легко находили общий язык. И несмотря на разницу в возрасте в 13 лет, Тамара и Женька были дружны. Именно с Тамарой он разговаривал о своих радостях и проблемах. С Ирой он не делился особо. Ира просто не стала бы слушать, а если и послушала бы, то после сказала бы: «Ерунда какая-то! Ты дурачок что ли?!»
А Женька в моменты, когда кто-либо отзывался о нём неуважительно или проявлял словесную агрессию, терялся. А с Ирой спорить или ругаться было бы себе дороже. Ну вот Женька повзрослел, женился, и у него родились две замечательные дочки. С отцом он не поддерживал общение уже больше 16 лет. Возможно, он и осуждал Тамару, что она навещает отца, но просто не говорил особо об этом. Но очень часто рассказывал:
— Я так его боялся. Просто до жути. Вот представь: ночь, я сплю и просыпаюсь оттого, что он сидит рядом на табурете и светит мне в лицо фонариком. Вот что у него на уме было? Это так страшно. Или как он оскорблял маму и грозился: «Вот поедем на дачу. Я там тебя убью, закопаю, и никто не узнает». А я же всё слышал. Или как он меня учил, как надо бить. «Вот вставай вот так. И вот так берешь и бьёшь под дых со всей силы. Или в шею в кадык». И замахивался своими кулаками, типа показывал. Конечно, он меня не ударил. Но я так боялся. Мне ночью до сих пор снятся кошмары. Ты не представляешь. Я просыпаюсь в ужасе. Например, мне снилось, что он вас всех вас убил и в большом баке на кухне в той квартире варятся ваши головы, руки, ноги. А как мне трудно было в школе. Училка по географии — такая противная — разнесла по всей школе, что у меня отец маньяк и поэтому и я дурачок. И надо мной все смеялись. Дети же они жестокие. Меня никто не уважал. А ещё батя вечно прибежит в школу, разборки какие-то устроит. То мама прибежит разбираться. И мне было так стыдно. И надо мной все смеялись. И я не мог нормально учиться из-за этого всего.
А Тамара говорила Женьке:
— Брат. Я всё это знаю. Я это всё испытала гораздо раньше тебя. Ты был младенцем, а со мной уже всё случилось тоже самое. Это всё страшно. Но с тобой всегда была мама. Она тебя опекала, как могла. А со мной не оказалось рядом никого. Ни папы, ни мамы. Меня некому было поддерживать, пожалеть. Ну и ничего. Я же живу. И ты живёшь. Нам надо не забывать, что кому-то бывало, наверное, и хуже, чем нам.
Женька плохо справлялся с жизненными трудностями. И часто говорил, что работа у него тяжёлая, что он очень устаёт, что они приходят домой с женой, едят и ложатся спать, потому что устают, и у них двое детей. Что он очень любит жену и детей. А супруга понимает, как ему иногда бывает трудно и плохо.
К 40 годам Женька впал в глубочайшую депрессию. Получив на работе хорошую должность, он не мог работать в режиме многозадачности. Впадал в некий умственный ступор и не понимал порядок действий на своей работе. И очень страдал от агрессии своего начальника. Толстого и маленького злого человека. Женька не мог ответить на оскорбления, потому что считал себя очень интеллигентным человеком. И из-за всех своих переживаний заработал кардионевроз. Начались проблемы с ритмом сердца, гипертония и бессонница.
— Женька. Ну, блин. Понятно, что с начальником спорить не надо. Но если, как ты говоришь, он орёт, бросает в лицо бумаги, оскорбляет, кинь ему так же бумаги в морду и иди дальше работай. Ты гигант, а он по сравнению с тобой карлик. Выловил его без свидетелей, поднял одной рукой за шкирку и спросил : « что тебе надобно, злыдень?». Спокойненько так спросил бы. Что бы у него ручонки затряслись. А ты чего то страдаешь, переживаешь. Ты же не маленький мальчик. Как нас воспитывал батя и мы видели всякое, так уж какой то карликовый начальник ни как не должен напугать. – говорила Тома брату.
— Легко сказать , сестренка. Я вот пошёл на больничный. А он мне написал, что я трус и всех подвожу вечно и меня пугает рабочий процесс и все на работе думают что я глупый и трусливый. А мне так плохо стало. Только вроде я стал успокаиваться и вот тебе на. И этот гад мне такое написал и всё. У меня сердце заколотилось, руки затряслись.
— Женька, да хрен на него. Ну прям на твоей работе всем не о чем говорить и думать ни о чём, кроме того, что ты типа глупый и трусливый. На вашем предприятии наверное больше тысячи человек работают. И им что, больше заняться не чем, как говорить и думать о тебе? Я не понимаю, почему ты зависишь так от слов какого то злого человека. Да, меня расстраивают выпады мамы и сестры. Но так сложилось, что мне от них наиболее больнее. А если мне что то скажет какой то чужой человек, мне вообще по барабану. Ты думаешь у меня начальство по хамски себя не вело? Или покупатели были все сплошь белые и пушистые? Нет, конечно. Но меня это не волновало. И моя обязанность была выполнить свою работу и я успешно « сохраняла лицо». Ну в жизни случаются гадости и противные люди. И убиваться теперь что ли?
Тамара не понимала, как можно страдать из-за работы, ведь и медведя на велосипеде можно научить кататься, как говориться. Но она понимала, как человек сам может загнать себя в эмоциональную яму и до какой степени он может себя довести. Она испытывала такое только во времена своей юности. И тогда она осталась без поддержки. И теперь считала, что у человека должна быть опора, кто-то из близких. И поэтому говорила со своим братом и пыталась его мозги «поставить на место». Она продолжала говорить с ним и пытаться поддержать даже когда у неё случился разрыв с сестрой и мамой. Когда конфликт из за Лёшкиной квартиры и женитьбы подкосил её саму. Но она не оставляла своего брата и слушала его, пыталась помочь. Когда же Тамарины проблемы достигали апогея, она сказала брату:
— Женя, я больше не могу. Меня Ира и мама допекли, я к психотерапевту обратилась. Скажи им, пусть они оставят меня в покое. Хватит уже!
На что Женька ответил:
— Мне на хрен не нужны эти все бабские разборки. Почему я должен это слушать? Ты должна понять, что мама и Ира обижены на отца. Сколько зла он сделал всем нам. Да, он сделал хорошее для Лёшки. Хотя бы один хороший поступок в его жизни. Но маму можно понять. А у Ирки да, тяжёлый характер. Но мы же семья. Она наша сестра. Родная кровь. Я тоже хочу покоя. Я устал. Да, у меня семья, жена, дочки, две квартиры. Но в моей душе такой ад, такой ад. Мы живём в аду уже при жизни все на этой Земле. И я не хочу уже боли. Не хочу ничего слушать.
Тамару это потрясло. Как акт некого эгоизма.
— Брат, а хрен ли я-то тебя всегда слушаю? Почему? Я жилетка, в которую можно поплакать? Свободные уши нашел? Ад у него в душе! Жизнь — ад! А я не считаю, что жизнь — ад. Жизнь — это дар и счастье. Я несмотря ни на что считаю себя счастливым человеком! А ты вечно несчастен почему-то. С тобой вечно тютюхались. Мама до 25 лет кашку по утрам тебе варила. А я сухари из хлеба в дурке грызла ночами от голода! Ты ада не видел! Тебе не с чем сравнивать!
Тамара просто не смогла сдержаться. В этот момент она подумала, что даже брату, которого она любила всегда безмерно, важен только он сам. А на неё и сейчас плевать даже ему.
— Да. Я в дурке не был. Но полежал бы там. Лучше, чем с батей дома жить.Ты маму осуждаешь, это чувствуется в глубине твоего каждого слова. Ты думаешь, она не жалеет об этом? Она старая уже и больная, и она мне говорила: «Наверное, я зря так с Томой поступила. Но я хотела её спасти». Ты не думаешь, что она спасала тебя? Отец бы тебя просто убил. Она спасала тебя от смерти! Ты, наверное, не помнишь, как отец на даче лопатой тебя пытался зарубить?
— Я всё помню. Спасти, чтобы не убил? Так лучше бы убил! Чем было всё это вынести. — ответила Тамара.
И она осознала, что никто и никогда друг друга не поймёт и не услышит. У каждого своё «больно и плохо». Она не могла ничего требовать и ждать чего-либо от своего брата. Но от неё всегда ждали. Все. Тамара решила: «У меня есть семья. Сашка и Лёшка. И теперь у него есть жена и сынок. А значит, и у меня. Мне есть для кого жить и кому радоваться.»