— Меня бы порадовало, если бы вы хоть раз копейку сохранили. Накупили ваты французской, пойла по цене моей пенсии... А есть-то что? Вот это еда. Своя, с огорода. Икры кабачковой еще принесла, позапрошлогодней, ей ничего не сделалось в погребе. И хлеб вчерашний взяла в киоске, со скидкой. Его если в тостере подержать, так никакой разницы. Я научу вас экономить! Эх, молодежь… Совершенно вы… бестолковые…
***
Любовь Петровна с грохотом опустила на праздничный стол мутную стеклянную банку. Внутри, в желтоватом рассоле, плавали сморщенные огурцы, больше похожие на доисторические артефакты, чем на закуску.
— Ты это в мусорку выкинь, Сережа! Слышишь? В мусорку! Три тысячи за кусок говядины? Да они тебя как дурачка на вокзале развели!
— Бабушка, ну какой мусор? — Сергей замер с разделочным ножом над сочным стейком, который он только что достал из духовки. — Это мраморная говядина. Я ее в специальной лавке брал, фермерская. Сегодня же твой юбилей, шестьдесят пять лет! Мы хотели, чтобы все было по высшему разряду.
— Высший разряд у них, посмотрите-ка! — Любовь Петровна пренебрежительно ткнула пальцем в сторону тарелки с изысканной нарезкой сыров. — Гниль какую-то накупили с плесенью. Аня, ты тоже хороша! Работаешь в своем кабаке, а дома даже за сыром нормальным уследить не можешь. Испортился же!
— Это дорблю, ба, — Анна устало прислонилась к косяку кухни, вытирая руки полотенцем. — Он такой и должен быть. Это деликатес. Я его на свои чаевые купила, между прочим. Хотела тебя порадовать.
— Порадовать? — Любовь Петровна со свистом втянула воздух. — Да конечно… Порадуете вы, транжиры…
Сергей посмотрел на детей — десятилетнего Игоря и маленькую Варю. Дети притихли в углу гостиной, с опаской поглядывая на бабушку. Праздничная атмосфера, которую они с Аней выстраивали последние три часа, рассыпалась как карточный домик.
— Бабушка, у нас утка с яблоками почти готова, — попытался улыбнуться Игорь, подходя ближе. — Папа ее все утро мариновал.
— Утка? — Любовь Петровна посмотрела на внука так, будто он предложил ей отведать яду. — Жир один! От нее изжога будет, и печень колом встанет. Ишь, привыкли к роскоши. Сережа, ты сколько на эту гулянку потратил? Говори честно.
— Какая разница, ба? — Сергей попытался уйти от ответа, раскладывая мясо по тарелкам. — Могу себе позволить раз в год.
— Огромная разница! — Любовь Петровна хлопнула ладонью по скатерти. — Я каждую копейку считаю. Свет выключаю, когда из комнаты выхожу. Воду тонкой струйкой лью. А вы? Машина у него новая, квартира в ипотеке, а он стейки по три тысячи покупает. Ты о детях подумал? Завтра кризис, дефолт, голод, а у тебя в заначке только огрызки от этой коровы останутся!
— Бабушка, ну какой голод? — Аня подошла к столу и начала открывать вино. — Мы все работаем. Я смены дополнительные беру, Сережа в своем отделе на хорошем счету. Ну почему нельзя просто сесть и поесть вкусного?
— Потому что вкусное — это не значит дорогое! — Любовь Петровна резко выхватила у Анны бутылку. — Сколько?
— Что «сколько»? — не поняла Анна.
— Бутылка эта сколько стоит?
— Две с половиной тысячи.
Любовь Петровна издала звук, похожий на подавленный вскрик. Она осторожно, словно это была бомба, поставила вино обратно на стол.
— Я это пить не буду. Это кощунство. За такие деньги можно месяц молоко покупать. Аня, ты мать-одиночка, тебе вообще стыдно должно быть! Ребенку сапоги нужны, небось, а ты вино за две тысячи хлещешь.
— У Вари новые сапоги, — отрезала Анна, и ее голос заметно дрогнул. — Красивые, кожаные. Я на них три месяца откладывала.
— Вот! — торжествующе подняла палец старуха. — Три месяца! А могла бы за один купить, если бы не эти ваши барские замашки. Так, — она решительно начала отодвигать тарелки с деликатесами в центр стола, освобождая место перед собой, — стейки свои ешьте сами, если желудки не жалко. А я свою икру открою. И детям дам. Им полезно натуральное, а не эта химия.
— Мам, я не хочу икру, — прошептал Игорь, дергая Анну за край фартука. — Она серая какая-то.
— Ешь, что дают! — прикрикнула Любовь Петровна на правнука. — В твоем возрасте я очистки картофельные за счастье считала. Избаловали вас, тьфу!
Сергей глубоко вздохнул и сел на стул. Он чувствовал, как внутри него закипает глухое раздражение, которое он пытался подавить ради праздника. Он посмотрел на бабушку. Она сидела, гордо выпрямив спину, в своем старом синтетическом жакете, который носила еще в девяностые, хотя он предлагал ей купить новый в хорошем магазине. На ее счету в банке лежали суммы, которых хватило бы на пару таких вилл, какую купила его сестра из первой истории, но Любовь Петровна предпочитала зашивать колготки и покупать просроченный кефир.
— Ба, ну мы же договаривались, — начал Сергей как можно мягче. — Юбилей. Никакой экономии. Мы с Аней все оплатили. С тебя только хорошее настроение.
— Хорошее настроение на пустой кошелек не приклеишь, — отрезала она, ковыряя консервным ножом крышку своей банки. — Я на вас смотрю — и сердце кровью обливается. Ты, Сережа, менеджер. Сегодня менеджер, завтра — на улице. А Анька твоя вообще официантка. Посуду моет, подай-принеси. И вы учите меня жить?
— Я не посуду мою, я людей обслуживаю, — вспыхнула Анна. — И зарабатываю побольше некоторых бухгалтеров.
— Не хами бабушке! — Любовь Петровна наконец вскрыла банку. По комнате распространился специфический запах лежалых овощей и уксуса. — Вот, понюхайте. Это запах труда! Это я сама выращивала, сама закатывала. А ваша утка... пахнет только понтами и расточительством.
Она щедро шлепнула серую массу на кусок черствого хлеба и протянула его Варе.
— На, ешь, внученька. Витамины.
Маленькая Варя посмотрела на кусок, потом на маму. В глазах ребенка стояли слезы.
— Бабушка, Варя не ест такое, — Анна быстро перехватила руку старухи. — У нее аллергия на уксус может быть, ты же знаешь.
— Аллергия у нее! — Любовь Петровна презрительно фыркнула и сама откусила огромный кусок. — Это у вас от безделья аллергия. Придумали слов модных. Раньше никакой аллергии не было, все ели, что давали, и здоровыми росли.
— Бабушка, давай честно, — Сергей отодвинул свою тарелку. — Зачем ты это делаешь? Мы старались. Аня платье купила, я продукты лучшие выбирал. Мы хотели праздника. А ты пришла и все обесценила.
— Я вас жизни учу! — старуха прожевала хлеб и ткнула вилкой в сторону стейка. — Вот этот кусок мяса. Если его не съесть сейчас, он завтра протухнет. Три тысячи в помойку! А моя икра еще год простоит. Понимаешь ты разницу между временным и вечным?
— Я понимаю разницу между жизнью и существованием, — тихо сказала Анна. — Ты существуешь в коконе из своих страхов и старых банок. У тебя на книжке миллионы, ба. Зачем? На что ты их копишь? В гробу карманов нет.
Любовь Петровна поперхнулась и покраснела.
— Как ты смеешь считать мои деньги? Я их кровью и потом собирала! На черный день!
— Так черный день уже наступил! — вскрикнул Сергей, теряя терпение. — Он у тебя каждый день черный. Ты в темноте сидишь, чтобы за свет не платить. Ты маме моей, своей дочери, на операцию денег пожалела, сказала — «само заживет, нечего врачей кормить». Если бы мы с Аней тогда не скинулись, ее бы уже не было!
— Она и так поправилась, — буркнула Любовь Петровна, отводя глаза. — Организм сам справился. А врачи только и знают, что деньги вытягивать.
— Ты невыносима, — Анна закрыла лицо руками. — Мы ведь правда тебя любим. Мы хотели как лучше. Хотели, чтобы ты хоть раз почувствовала себя королевой, а не сборщицей пустых бутылок.
— Королевой? — Любовь Петровна зло усмехнулась. — Королевы плохо кончают. А я вот живу. И вас еще переживу с вашими стейками и винами. Так, дети, — она обратилась к Игорю и Варе, — марш к столу. Будем икру есть. А этих транжир слушать нечего.
— Никто не будет есть твою икру, ба, — Сергей встал и спокойно взял банку со стола. — Ей три года. Ты хочешь, чтобы дети отравились?
— Отдай! — старуха попыталась вскочить, но ноги ее подвели, и она снова плюхнулась на стул. — Это мое! Мои продукты! Мои деньги!
Сергей подошел к кухонной раковине и вытряхнул содержимое банки в измельчитель. Звук работающего мотора заглушил протестующий вопль Любови Петровны.
— Ты... ты что творишь? — она смотрела на пустую банку так, будто Сергей только что уничтожил ее фамильные драгоценности. — Это же еда! Грех какой... Бог накажет!
— Бог не накажет за то, что я защищаю своих детей от тухлятины, — Сергей вернулся к столу. — Теперь слушай меня. Мы сейчас будем ужинать. Будем есть утку, стейки, сыр с плесенью и пить дорогое вино. И ты будешь сидеть с нами и улыбаться. Или ты можешь взять свою сумку с остатками сухарей и уйти домой. Выбирай.
Любовь Петровна замерла. Ее лицо, испещренное глубокими морщинами, мелко дрожало. Она посмотрела на Анну, которая молча кивнула, подтверждая слова брата. Потом на правнуков, которые смотрели на нее уже не с испугом, а с каким-то странным, недетским осуждением.
— Ну и пойду! — выкрикнула она, хватая свою авоську. — Пойду! Посмотрите вы у меня, когда придете с протянутой рукой. Когда банк вашу квартиру заберет, когда есть нечего будет! Вспомните тогда бабушкины огурчики!
— Мы вспомним их как страшный сон, — бросила вслед Анна.
Любовь Петровна суетливо собрала свои пожитки, не забыв прихватить даже вскрытую упаковку хлебцев со скидкой, которую она положила на край стола. Она обувалась в прихожей, что-то громко бормоча себе под нос про «неблагодарное племя» и «погибель от обжорства».
Дверь хлопнула.
— Пап, а бабушка правда нас не любит? — тихо спросил Игорь, подходя к отцу.
Сергей прижал сына к себе и поцеловал в макушку.
— Любит, сынок. Просто она любит страх больше, чем нас. Ей кажется, что если она накопит гору денег и банок, то смерть ее не найдет.
— Грустно это, — вздохнула Анна, разливая вино по бокалам. — Шестьдесят пять лет человеку, а она так и не поняла, что жизнь — это сейчас, а не когда-то потом, в «черный день».
— Давайте есть, — Сергей решительно начал нарезать утку. — Праздник продолжается. В конце концов, это ее юбилей, и мы его отметим, пусть даже без юбилярши.
Ужин проходил в странном настроении. Сначала все ели молча, словно оправдываясь перед невидимой старухой за каждый съеденный кусок. Но постепенно вкусная еда и теплое вино сделали свое дело. Анна рассказывала смешные истории из ресторана, дети начали играть, а Сергей поймал себя на мысли, что без бабушкиных причитаний в доме стало удивительно легко дышать.
— Знаешь, — сказала Анна, пригубив из бокала, — я ведь вчера видела ее в магазине. Она стояла у кассы и ругалась с продавщицей из-за двух рублей разницы в ценнике. На ней был этот старый платок, и люди смотрели на нее как на нищенку. А я стояла за углом и боялась подойти. Мне было стыдно, Сереж. Стыдно до слез.
— Мне тоже стыдно, Ань. Но мы ничего не можем сделать. Она выбрала этот путь. Она считает себя великой экономкой, героиней, которая спасает семью от воображаемой катастрофы.
— Но катастрофа-то уже случилась, — Анна посмотрела на пустой стул, где сидела бабушка. — Она потеряла нас.
Через час, когда дети уже доедали торт, зазвонил телефон Сергея. Он посмотрел на экран.
— Бабушка? — удивилась Анна.
Сергей нажал на громкую связь.
— Сережа! — голос Любови Петровны звучал звонко и зло. — Ты банку-то пустую мне верни! Она ж немецкая, с закруткой, я такую в жизни больше не куплю. И пакет мой в коридоре остался, полиэтиленовый, с цветочками. Я за ним завтра зайду. И не смейте его выбрасывать! Он еще послужит!
Сергей посмотрел на Анну. Она горько усмехнулась.
— Хорошо, бабушка. Пакет и банку я оставлю у консьержа. Заберешь, когда захочешь.
— И утку свою... — голос старухи вдруг немного смягчился. — Много осталось?
— Половина, ба.
— Ну... вы ее в фольгу заверните и тоже консьержу отдайте. Чего продукту пропадать. Я завтра ее с кашей разогрею. Только кости не выкидывайте, я из них суп сварю.
Сергей молчал несколько секунд. В этом коротком разговоре была вся суть Любови Петровны. Она не могла не прийти за банкой, не могла допустить, чтобы «дорогое мясо» просто исчезло.
— Хорошо, ба. Завернем. Спокойной ночи.
— Спокойной, — буркнула она и отключилась.
Сергей положил телефон на стол.
— Вот и все, — сказал он. — Цикл замкнулся.
— Она неисправима, — Анна покачала головой. — Мы ей утку, а она нам — лекцию про кости для супа.
— Зато она вернется к своим банкам и своим миллионам, — Сергей встал, чтобы убрать посуду. — И будет чувствовать себя победительницей. Она же спасла пол-утки. Для нее это важнее, чем то, что мы сегодня едва не разругались в пух и прах.
Вечер подошел к концу. Сергей проводил Анну с детьми до такси, долго махал им рукой. Когда он вернулся в квартиру, там было тихо и чисто. Он собрал остатки еды, аккуратно завернул утку в фольгу, нашел тот самый пакет с цветочками и банку, которую он достал из раковины (она была цела).
Он вышел в подъезд и оставил сверток на столике у консьержа, как и обещал. Возвращаясь к себе, он вдруг почувствовал страшную усталость. Эта «скандальная драма», как он сам называл их семейные посиделки, выпила из него все силы.
А на следующее утро Сергей узнал, что бабушка все-таки зашла за пакетом. Но не только за ним. Консьерж рассказал, что Любовь Петровна устроила настоящий допрос: сколько стоит содержание дома, почему в холле так ярко горят лампы и нельзя ли ей, как ветерану труда, получить скидку на посещение внука.
Сергей слушал это и улыбался. Он понял одну важную вещь. Его бабушка — это стихийное бедствие. Ее нельзя изменить, нельзя переделать, ее можно только принять как неизбежное зло.
***
Прошел месяц. Анна позвонила Сергею в среду вечером.
— Слышал новости? — голос сестры был подозрительно спокойным.
— Что на этот раз? Купила просроченную рыбу и отравила полподъезда?
— Нет, Сереж. Она купила дачу.
Сергей чуть не выронил телефон.
— Дачу? На что? Она же за рубль готова была удавиться.
— В том-то и дело. Она купила заброшенный участок в сто километрах от города за сущие копейки. Сказала, что теперь будет обеспечивать нас овощами по-настоящему. «Чтобы не тратились на химию в магазинах». И знаешь, что самое смешное?
— Что?
— Она потребовала, чтобы мы с тобой каждые выходные ездили туда пахать. Бесплатно. Потому что «земля кормит». А если не поедем — она нас в завещании вычеркнет.
Сергей громко расхохотался.
— Знаешь, Ань, я, пожалуй, выберу быть вычеркнутым. Это дешевле обойдется.
— Согласна. Я ей так и сказала. Знаешь, что она ответила?
— Представляю.
— Она сказала, что мы «зажравшиеся капиталисты» и что жизнь нас еще проучит. И добавила, что банку из-под огурцов я ей так и не вернула.
— Господи, — Сергей вытер слезы от смеха. — Кажется, это никогда не кончится…