Почему «незапутинские» партии даже не попытались оседлать СВО — и как это делает Путин
1. Власть в России: сила важнее урн
В российской политической истории выборы никогда не были механизмом передачи власти. Они всегда служили — и служат — ритуалом легитимации того, кто уже контролирует административный и силовой аппарат. Большевики в январе 1918 года проиграли выборы в Учредительное собрание, получив около 24% голосов против 40% у эсеров. Результат не просто аннулировали — Собрание разогнали штыками. Ленин и Троцкий не скрывали: власть берётся и удерживается вооружённой силой, а не урнами. В 1996 году, когда рейтинг Ельцина колебался на уровне 5–8%, власть использовала тотальный контроль олигархических СМИ, административный ресурс и прямые угрозы отмены выборов — и победила. В нулевые система кристаллизовалась: «Единая Россия» и президентская вертикаль выигрывают не потому, что за них абсолютное большинство, а потому что в их руках ЦИК, силовики, телевидение, губернаторы и бюджет.
Фундаментальный закон: в России сила важнее урн. Пока у политического субъекта нет собственного — пусть даже локального — силового, административного или глубоко интегрированного в низы кадрового ресурса, он обречён проигрывать выборы, какие бы настроения ни гуляли в обществе. Именно этот закон определяет всё, что происходит с СВО и вокруг неё.
2. Как Путин использует СВО: тройная монополия
С началом СВО власть действует строго по этой же логике. Военный конфликт для неё — не только внешнеполитический вызов, но и главный внутренний инструмент консолидации режима. Используется он тремя способами.
Первое — абсолютная монополия на насилие. Все добровольческие формирования обязаны заключить контракты с Минобороны. Оружие, снабжение, командование — только через официальные каналы. Судьба Евгения Пригожина стала публичной казнью любой автономной силовой амбиции: как только частная армия попыталась сохранить независимость и бросить вызов Минобороны, её лидер был объявлен мятежником, а через два месяца погиб. После этого все независимые ЧВК подмяты под МО и Росгвардию. Региональные батальоны вроде «Ахмата» существуют лишь потому, что их патроны полностью встроены в вертикаль и лично преданы первому лицу. Урок усвоен всеми: любая параллельная сила будет уничтожена.
Второе — приватизация патриотической легитимности. Патриотическая мобилизация, нарратив «осаждённой крепости», героизация участников СВО — всё транслируется исключительно через государственные медиа и жёстко привязано к фигуре Верховного главнокомандующего. Любой, кто хочет публично проявлять патриотизм, обязан делать это в рамках, заданных Кремлём. Ветераны, волонтёры, военкоры — все вписаны в государственную систему координат. Альтернативного патриотизма быть не должно.
Третье — гомогенизация политического поля. Системная оппозиция загнана в узкий коридор: поддерживаешь курс — ты патриот, критикуешь — рискуешь стать «иноагентом» или «дискредитатором». Парламентские партии, десятилетиями игравшие роль ритуальных спарринг-партнёров, окончательно лишены пространства для манёвра. Их удел — гуманитарные конвои, риторическая поддержка «наших ребят» и голосование за бюджет.
Таким образом, Путин использует СВО для тройного укрепления: монополии на насилие, монополии на патриотическую легитимность и политической стерилизации любой автономии.
3. Факт, который всё объясняет: никто даже не попытался
И вот здесь — самый красноречивый факт за всё время СВО. За два с лишним года ни одна непутинская парламентская партия ни разу не попыталась создать даже минимальный собственный силовой, полусиловой или плотный кадрово-патронажный ресурс. Не было не только «коммунистических батальонов» — не было ни одной устойчивой структуры, которая взяла бы под партийную опеку конкретное подразделение, группу контрактников или ветеранскую сеть.
Что партии делали вместо этого — известно. Гуманитарные конвои (у КПРФ их более 150), заявления, резолюции, голосование за военные бюджеты.
И здесь самое время зафиксировать горький афоризм, в котором спрессована суть происходящего:
Гуманитарная помощь создаёт благодарных людей. Политика создаёт организованных сторонников. Российские парламентские партии перепутали одно с другим.
Гумконвой — это акт милосердия. Он оставляет после себя благодарность. Но благодарность — не членский билет, не явка на выборы, не кадровая сеть и уж тем более не силовой ресурс. Политика же — это строительство структур, которые воспроизводят лояльность, дисциплину и влияние во времени. Партии выбрали первое, потому что оно безопасно и не требует пересекать красные линии. Второе они оставили Кремлю.
Показательный пример: война дронов как открытое окно
Особенно наглядно отсутствие политического предпринимательства проявилось там, где оно было наиболее очевидным и наименее рискованным, — в сфере противодроновой обороны. СВО показала одну важную вещь: массовый низколетящий дрон создаёт задачу, принципиально отличную от классической ПВО. Он летит на малой высоте, использует рельеф, может обходить стационарные позиции и появляться там, где его не ждут. В таких условиях решающую роль начинает играть не только количество зенитных комплексов, но и плотность системы обнаружения: сети наблюдения, мобильные группы реагирования, акустические и тепловизионные датчики, автоматизированная обработка данных.
Для страны размеров с Россию это означает, что эффективность защиты зависит не только от Министерства обороны, но и от множества вспомогательных решений, распределённых по регионам. Иными словами, возникла ниша, в которую государство объективно не могло зайти полностью и быстро — а значит, там могла проявить себя любая организованная политическая сила.
Представим, что КПРФ, ЛДПР или «Справедливая Россия» не ограничились ритуальной поддержкой, а начали продвигать конкретные проекты: региональные сети наблюдения за дронами, программы оснащения добровольческих постов, центры подготовки операторов, финансирование испытаний дешёвых средств раннего предупреждения или разработку платформ обмена информацией между наблюдателями и экстренными службами. Речь не о создании собственной армии. Речь о политическом предпринимательстве: партия берёт конкретную проблему безопасности и пытается решить её лучше государства или хотя бы помочь государству решить её быстрее.
Если бы хотя бы один такой проект показал результат, партия получила бы то, чего ей хронически не хватает десятилетиями, — собственную историю успеха. Тогда на выборах она могла бы говорить не о лозунгах и идеологии, а о конкретном достижении: «Когда дроны долетали до наших городов, именно мы добились создания этой системы обнаружения. Именно наши специалисты подготовили эти группы. Именно наши предложения были реализованы и дали результат». Для избирателя это гораздо убедительнее любых программных деклараций. Люди охотнее голосуют за тех, кто уже решил практическую проблему, чем за тех, кто обещает решить её после выборов.
Но ничего подобного не произошло. Даже когда в 2024–2025 годах атаки дронов на Белгород, Курск, нефтебазы и другие тыловые объекты стали регулярными, а официальная ПВО демонстрировала очевидную неспособность полностью закрыть небо, парламентские партии не сделали ни одного заметного движения в эту сторону. Они продолжали отправлять гуманитарную помощь и принимать заявления.
Отказ от инициативы как диагноз
Сам факт отсутствия подобных инициатив говорит о многом. Если бы партии стремились превратиться в самостоятельных игроков, они искали бы именно такие точки приложения усилий — там, где можно продемонстрировать эффективность и заработать репутацию, не вступая в прямую конфронтацию с Минобороны. Вместо этого они предпочли безопасную роль статистов.
Поэтому главный вопрос сегодня заключается не в том, позволил бы Кремль той или иной партии построить собственную систему влияния. Главный вопрос в другом: почему никто даже не попытался занять пространство между государством и обществом там, где возник очевидный запрос на безопасность. Именно этот отказ от инициативы лучше всего показывает природу современной системной оппозиции. Её проблема не только в ограничениях, наложенных сверху. Её проблема ещё и в отсутствии стремления использовать даже те возможности, которые лежали на поверхности.
Это не вопрос возможностей. Это вопрос желания и готовности бороться по-настоящему. Отсутствие любой попытки — уже приговор. Когда власть настолько опасается любых альтернативных центров влияния, что не допускает даже мягких форм патронажа, это как раз доказывает, что такие формы обладают политической ценностью. Иначе их не пришлось бы блокировать. Партии же не только не вступили в борьбу за эту нишу — они даже не приблизились к ней.
4. Почему не пытались: комфорт системной роли
Причин тому три, и все они сводятся к одному: партии, называющие себя оппозицией, давно стали частью той самой системы, против которой якобы выступают.
Первая — комфорт системной роли. КПРФ, «Справедливая Россия», ЛДПР десятилетиями существуют в рамках негласного контракта с властью. Они получают думские мандаты, бюджетное финансирование, медийные квоты. В обмен — ритуальная критика, не угрожающая реальной монополии режима. Их лидеры — люди, глубоко вросшие в аппаратную логику. Создание даже самого безобидного проекта вроде сети наблюдателей или учебного центра операторов дронов — это шаг за красную черту, который гарантированно вызовет конфликт с силовым блоком. На такой риск никто не готов.
Вторая — организационная немощь. Партии привыкли к кабинетной работе. Чтобы системно курировать хотя бы одну региональную программу противодронового мониторинга, нужны технические специалисты, снабженцы, юристы, готовые действовать в серой зоне. Нынешние партийные аппараты на это не способны. Они могут отправить гумконвой, но не выстроить устойчивую технологическую или кадровую инфраструктуру.
Третья — негласный запрет сверху. Кремль прекрасно понимает: любой автономный проект с партийной идентичностью, даже сугубо оборонительный, — это потенциальный центр альтернативной лояльности. Сигнал «не лезть в силовую сферу и не создавать параллельных структур» доведён до всех системных партий, и они послушно его выполняют. Потому что боятся потерять всё — мандаты, финансирование, свободу.
Но если называть вещи своими именами, это и есть политическая трусость — не личная, а системная. Класс профессиональных думских политиков настолько сросся с правилами игры, что даже не примеряет на себя роль серьёзных военно-политических субъектов. Они предпочитают проигрывать выборы и дальше, ограничиваясь гуманитарными конвоями и ритуальными заявлениями, чем входить в опасную зону реальной борьбы за ресурсы.
5. Вывод
Контраст абсолютен. Путин использует СВО для укрепления монополии на насилие, легитимность и контроль. Он действует последовательно и жёстко, извлекая из войны максимум внутреннего политического ресурса. Парламентские же партии, имея перед глазами открытое окно — провалы ПВО, запрос на безопасность, нишу противодроновой обороны, которая объективно требует негосударственных инициатив, — не сделали ни одного реального шага. Ни одного.
Они не пытались оседлать СВО, потому что для этого надо перестать быть «системной оппозицией» и стать настоящими политиками, готовыми бороться за власть в условиях военного времени. Это требует качеств, которых у нынешних партийных элит нет: воли, фантазии, готовности рисковать и строить параллельные структуры влияния — пусть даже в мягкой, оборонительной, патронажной форме. Именно отказ от инициативы там, где она была наиболее возможна и наиболее востребована, окончательно разоблачает их не как оппозицию, а как элемент той самой системы, которую они ритуально критикуют.
Пока этого нет, любые выборы в России останутся тем, чем были всегда: ритуалом подтверждения власти того, кто контролирует штыки. «Незапутинские» партии будут вечно проигрывать — не из-за фальсификаций, а потому что они даже не начали бороться за тот единственный ресурс, который в российской истории делает победителя. Силу.
Post scriptum: что такое партия и что они забыли
И последнее. Партия — это не бренд и не фракция в Думе. Это община: рабочий, спортсмен и генерал в лампасах, спаянные общим взглядом на политэкономику и готовые прикрывать друг друга не только в зале заседаний, но и в серой зоне. Именно эта общинная солидарность и есть та сила, которая в России либо берёт власть, либо умирает. Нынешние «незапутинские» партии забыли это настолько прочно, что даже не заметили, как превратились в профсоюз аппаратчиков, способный лишь на гуманитарные конвои. А значит, они будут проигрывать выборы и дальше — не потому, что система не пускает, а потому, что внутри у них больше нет той единственной вещи, которая в этой стране делает партию партией. Общины.
