Погрузитесь в пекло Бородинского сражения вместе с поручиком Воронцовым, чтобы увидеть великую битву глазами тех, кто встречал рассвет на поле, которому суждено было стать историей.
Поле затягивало утренним туманом, когда поручик Алексей Воронцов в последний раз проверил кремень своего ружья. Ладонь скользнула по холодному металлу ствола, пальцы привычно ощупали замок – всё было в порядке, насколько вообще могло быть в порядке в это утро. Двадцать шестое августа тысяча восемьсот двенадцатого года начиналось тихо, почти мирно, если не считать глухого рокота тысяч солдатских сапог и конских копыт, перемешивающих сырую землю, да отдалённого звяканья артиллерийских передков. Этот звук, монотонный и тягучий, проникал под кожу, заставляя сердце биться чаще, но лицо поручика оставалось спокойным. Ему было двадцать четыре, и за плечами уже имелись Аустерлиц и Прейсиш-Эйлау, но то, что надвигалось сейчас, ощущалось иначе. Здесь, у деревни Бородино, сама земля, казалось, ждала чего-то чудовищного.
Лагерь просыпался рывками. У костров, сложенных из сырого валежника, солдаты молча пили горячую воду, заваренную какой-то горькой травой. Хлеба почти не было. Лица у всех были серые, осунувшиеся, с глубокими тенями под глазами – многие не спали, слушая, как в темноте перекликаются французские пикеты на том берегу реки Колочи. Воронцов подошёл к группе своих егерей. Они сидели прямо на земле, поджав ноги, уложив ружья на колени. Старый унтер-офицер Фёдор Степанович, седоусый ветеран с перебитым когда-то носом, медленно точил штык о небольшой оселок. Звук был резкий, металлический, раздражающий слух, но никто не просил его прекратить. Этот звук был привычнее тишины.
– Ну что, братцы, – негромко произнёс Воронцов, присаживаясь рядом на корточки, – выспались?
Несколько человек хмыкнули. Молодой солдат, почти мальчишка, с фамилией Зайцев, посмотрел на поручика с каким-то болезненным ожиданием. Его мундир был велик, воротник натирал шею, а взгляд блестел лихорадочно. Он ещё не нюхал пороха в настоящем деле, только в учебных стрельбах. Воронцов встретился с ним глазами и чуть заметно кивнул, стараясь вложить в этот жест всю уверенность, которой сам не чувствовал.
– Отдохнули, ваше благородие, – ответил за всех Фёдор Степанович, не отрываясь от своего занятия. – Только сон какой-то рваный был. Собаки выли за лесом.
– Думаешь, к покойнику? – спросил кто-то с нервным смешком, но никто не поддержал шутки.
Воронцов выпрямился и посмотрел в сторону, где земляной вал у деревни уже темнел свежими насыпями. День обещал быть ясным. Солнце только начинало подниматься, пробиваясь сквозь пелену тумана и окрашивая всё в розовато-золотистые тона. Природа словно не ведала о том, что здесь вот-вот начнётся одно из самых кровопролитных Бородинских сражений, которое перекроит историю целых империй. Птицы ещё пели где-то в глубине берёзовой рощи, но их трели заглушал нарастающий гул передвижений. Армия, огромная, стопятидесятитысячная, готовилась к бою. Лазутчики донесли, что силы французов примерно равны, и сам Наполеон уже объезжает свои войска.
Мимо их бивака проскакал адъютант главнокомандующего, поднимая брызги грязи. За ним, тяжело дыша, пробежали два драгуна. В воздухе запахло сыромятной кожей и лошадиным потом. Воронцов машинально одёрнул мундир и потянулся к фляге с водой, но сделал лишь маленький глоток, прополоскал пересохшее горло. Накануне вечером они долго стояли на молебне перед иконой Смоленской Божьей Матери, которую пронесли по всему фронту. Главнокомандующий Кутузов, грузный, седой, опускался на колени с трудом, но в этом жесте было столько земного, понятного каждому солдату смирения, что даже самые чёрствые сердца дрогнули. Воронцов тогда подумал, что это, наверное, последняя ночь для многих. Теперь это чувство стало почти физическим, как холодный камень под ложечкой.
Около пяти часов утра гул заметно усилился. Послышались далёкие звуки труб и резкие команды на французском. Воронцов приказал строиться. Егеря привычно, без суеты занимали свои места в рассыпном строю, проверяли патронные сумки. Сорок патронов на брата – подполковник распорядился выдать боезапас с запасных фур ещё затемно. Пули тщательно оборачивали промасленной бумагой, чтобы шомполом было легче забивать заряд. Воронцов обошёл строй, глядя каждому в глаза. Его рота, его люди. Их было сто двадцать, когда они вышли из Смоленска. Теперь в строю стояло восемьдесят три человека. Остальные полегли под огнём французских батарей на Багратионовых флешах ещё позавчера, во время первого натиска, или отстали по госпиталям. Бородинское сражение для них длилось уже вторые сутки.
Сам флеши – те самые знаменитые укрепления на левом фланге – находились от их нынешней позиции чуть южнее. Воронцов видел их днём: земляные насыпи, укреплённые фашинами и турами, казались острыми, напряжёнными, как взведённый курок. Именно туда, по замыслу Кутузова, должен был прийтись главный удар. И именно там сейчас стояла насмерть Вторая армия Багратиона. Поручик сглотнул, представляя, что творилось сейчас на тех склонах, где уже кипел бой.
Первый пушечный выстрел прозвучал в начале шестого. Глухой, утробный звук раскатился эхом по всей долине, вспугнув стаи воронья с полей. Почти сразу ему ответило несколько десятков орудий с русской стороны. Воздух завибрировал. Солдаты перекрестились. Воронцов тоже снял кивер и, быстро перекрестившись, вновь надел его, ощутив, как тулья привычно давит на лоб. Началось.
Прошло около часа. Дым от выстрелов, густой, кислый, стелился по земле, смешиваясь с остатками тумана. Видимость упала до нескольких десятков саженей. Грохот стоял невообразимый, не прекращающийся ни на секунду; ядра с противным воем проносились где-то справа, вгрызаясь в землю и поднимая фонтаны чёрной грязи. Одну из таких чугунных гостин Воронцов увидел воочию: скользящий удар пришёлся по брустверу, за которым они укрывались, осыпал всех песком и осколками фашин. Кого-то задело: молодой Зайцев вскрикнул, схватившись за плечо, но рана оказалась поверхностной, отлетевший острый сук лишь распорол мундир и кожу. Унтер-офицер Фёдор Степанович коротко ругнулся, сорвал с парня мундир и, плеснув на рану водки из своей фляги, туго перетянул её чистой тряпицей. Зайцев кусал губы, пытаясь не плакать, и всё порывался встать обратно в строй.
– Лежи, дурак! – гаркнул на него Степанович без злобы. – Ещё набегаешься.
Воронцов перевёл взгляд на позиции за рекой. Французская пехота густыми колоннами двигалась к переправам. Синие мундиры, белые ремни, мерцающие на солнце штыки – зрелище, одновременно завораживающее и леденящее кровь. Барабаны били чётко, ритмично, отбивая шаг. «Они идут, как на парад», – с горьким восхищением подумал поручик. Русские батареи с центрального кургана усилили огонь, и в рядах наступающих начали образовываться первые прорехи, но колонны тут же смыкались, заполняя пустоты новыми шеренгами живой плоти.
Их полк пока оставался в резерве, укрываясь за невысокой грядой холмов. Эта пауза выматывала больше, чем сама схватка. Каждый солдат всматривался в клубящуюся стену порохового дыма, откуда доносились крики, стоны и команды, сливающиеся в один нечеловеческий хор. В роте Воронцова двое немолодых ополченцев молились вслух, перебирая чётки. Их рваные армяки выглядели дико рядом с вытертыми, но ещё сохранившими следы былого щегольства мундирами егерей. У одного из ополченцев, бородатого мужика лет пятидесяти, в руках была пика, неловко обструганная, тяжёлая. Её наконечник поблескивал жирно смазанный.
Вдруг дымная завеса на мгновение разорвалась, и Воронцов увидел то, что позже будет вспоминать в кошмарах долгие годы. На Багратионовых флешах земля перестала быть похожей на землю. Она превратилась в месиво из глины и человеческих тел. Груды синих, зелёных, белых мундиров лежали вповалку так, что местами были видны только сапоги, торчащие из общей свалки. А прямо по этой зыбкой, пропитанной кровью массе карабкались новые шеренги французов. Русские артиллеристы, те, кто ещё оставался в живых, разряжали свои последние пушки картечью, но дистанция сокращалась стремительно. В воздухе стояли брызги крови, и только благодаря какому-то акустическому чуду можно было разобрать хриплое «Ура!», тонущее в ответном «Vive l’Empereur!».
Именно в этот момент поручик ощутил странное, почти противоестественное отупение. Ум, перегруженный ужасом, просто отказывался воспринимать происходящее как реальность. Это походило на сон, на плохую картину маслом, написанную безумцем. Он смотрел на всё это, и мысли текли удивительно спокойно, даже отстранённо. Он вдруг заметил, что лошадь без всадника, обезумевшая, с распоротым брюхом, из которого вываливались внутренности, медленно, спотыкаясь, бредёт вдоль линии оврага. Животное мотало головой, не понимая, куда бежать, пока не рухнуло мордой в грязь. В то же мгновение близкое ядро с визгом ударило в мокрую землю метрах в пятнадцати от их укрытия, не разорвавшись, а только уйдя глубоко в грунт. Взметнулось облако пыли. Никто не пошевелился.
В девятом часу прискакал ординарец с перевязанной головой, лошадь его была в мыле, с пеной у рта. Он передал приказ подполковнику. Воронцов увидел, как командир побледнел, скомкал бумагу и сунул её за обшлаг. Резерв вводили в дело. Семёновские флеши были захвачены врагом, генерал Багратион тяжело ранен, и его уносили с поля боя. Весть об этом, как холодная вода, окатила строй. Имя Багратиона было священно, оно было символом непобедимости, и мысль о том, что он повержен, ударила по духу сильнее, чем любые пушки.
– Слушай команду! – голос Воронцова дрогнул, но лишь на секунду. – Ружья на плечо! Стройся поротно! Шагом марш!
Они двинулись вперёд, навстречу дыму и грохоту. Егеря шли молча, отрешённо. Они пересекли поле, усеянное палыми лошадьми и перевёрнутыми зарядными ящиками. Здесь запах пороха смешивался с тяжёлым, сладковатым духом свежей крови. У Воронцова першило в горле. Дойдя до зоны прямых ружейных выстрелов, они рассыпались в цепь. Навстречу им, переваливая через насыпи, уже бежали остатки русских гренадер в разорванных мундирах, с почерневшими от пороховой копоти лицами. Некоторые что-то кричали, но слов было не разобрать – только широко раскрытые рты и безумные глаза.
Когда французские вольтижёры возникли из дыма, Воронцов вскинул ружьё, машинально выбирая цель. Высокий усатый сержант в эполетах, совсем близко, шагах в тридцати. Поручик плавно нажал на спуск. Приклад толкнул плечо, в лицо пахнуло кислым дымом. Усатый француз споткнулся, уронил ружьё и схватился за живот. Дальше всё происходило помимо воли. Воронцов действовал, как заведённый механизм. Сорвать патрон с перевязи, скусить пулю, высыпать порох на полку, перевернуть ружьё, ссыпать остаток в ствол, загнать шомполом пулю с бумагой… Движения чёткие, быстрые, доведённые до рефлекса многомесячной муштрой. Справа и слева непрерывно щёлкали выстрелы его егерей. Фёдор Степанович, заметно припадая на левую ногу, орудовал банником у брошенной единорожной пушки, которую они с несколькими смельчаками сумели развернуть и зарядить картечью. Грянул выстрел, и перед фронтом французской линии будто провели гигантской метлой. Крики боли заглушили всё.
Атака захлебнулась. Французы, не выдержав кинжального огня и неожиданного оживления брошенной артиллерии, откатились назад, за гряду. Егеря, тяжело дыша, перезаряжали ружья, не веря передышке. Воронцов оглянулся. Зайцев, превозмогая боль, стоял в строю с перевязанной рукой и, прикусив губу, неумело забивал шомполом новый заряд. Воронцов хотел крикнуть ему, чтобы тот ушёл в тыл, но не стал. Такие, как этот мальчишка, сейчас были нужнее всего. Дух армии держался не на стратегии, а на этих вот отчаянных, перепуганных, но стоящих насмерть людях.
Перестрелка разгоралась с новой силой. Солнце поднялось высоко и пекло нещадно, раскаляя ружейные стволы так, что до них было невозможно дотронуться. Пороховой дым стлался на уровне пояса, и это придавало сражающимся какой-то сюрреалистический вид – люди двигались, будто отрубленные по пояс, вырастая из белой клубящейся пелены. Воронцов перестал считать часы. Время исчезло, остались только звуки и движения. Где-то там, на правом фланге, казаки Платова вместе с кавалерией Уварова, как потом станет известно, провели гениальный по своей внезапности рейд в тыл французов, посеяв там панику и дав двухчасовую передышку измотанному центру русских войск. Но здесь, на левом фланге, об этом не знали. Здесь просто умирали.
Около полудня на позицию егерей обрушился шквал артиллерийского огня. Французские батареи, установленные на взятых флешах, били анфиладным огнём, расстреливая продольные линии русских окопов. Первое ядро пронеслось так низко, что у Воронцова сдуло кивер с головы. Второе попало прямо в середину строя, разметав в кровавые клочья сразу четверых. Поручик упал на землю, оглушённый и ослеплённый, чувствуя, как в лицо летят комья земли и что-то горячее. Он слышал крики, мат, молитвы. Протерев глаза, он увидел, что Фёдор Степанович лежит навзничь, уставившись стеклянными глазами в бездонно-синее небо. Осколок пробил ему грудь навылет. Половина мундира унтера мгновенно пропиталась алым. Рядом ползал Зайцев, тряся старика за плечо и плача, но Воронцов уже знал – помощь тут не нужна.
Он с трудом поднялся на ноги, держась за земляной бруствер. В ушах стоял звон, резкий, пронзительный, словно пели сотни комаров. Его контузило, но, ощупав голову и не найдя крови, он понял – повезло. Сделав пару неуверенных шагов, он наткнулся на тело подполковника. Командир лежал, уткнувшись лицом в песок, а рядом валялся тот самый скомканный приказ. Воронцов подобрал его, расправил, но перед глазами всё плыло. Командование, выходило, переходило к нему, по крайней мере, до ближайшего штаб-офицера. Вокруг продолжали рваться гранаты. Их разрывы были особенно страшны из-за шипения подожжённого фитиля – можно было заметить чугунный шар с искрящимся хвостом, упавший в нескольких шагах, и успеть на мгновение осознать свою смерть. Воронцов упал на него, крича своим солдатам ложиться.
После этого память поручика стала обрывочной. Бородинское сражение в его сознании перестало существовать как цельная картина, превратившись в серию мгновенных оттисков боли и ярости. Он помнил ослепительную вспышку и страшный толчок в плечо. Помнил, как его куда-то волокли, и он цеплялся за высокую траву, пытаясь встать. Сквозь пелену он видел штыковой бой на краю оврага, где десяток русских егерей, используя ружья как дубины, отбивались от наседающих французских кирасиров. Молодой Зайцев, истекая кровью, всадил штык в горло лошади, и огромное животное рухнуло, подмяв под себя всадника в сверкающей кирасе. Казалось, битве не будет конца, она поглотила всю Вселенную, оставив только огонь и желание убивать, чтобы жить.
Его принесли на перевязочный пункт, развёрнутый прямо в поле за резервными порядками. Здесь царил ад, по сравнению с которым передовая казалась почти спокойным местом. Земля под ногами превратилась в хлюпающее болото из-за лившейся ручьями крови. Стонущие, разорванные, искалеченные люди лежали штабелями, ожидая очереди к лекарям, чьи фартуки из грубой кожи стали бурыми, а руки – красными по локоть. Воронцова прислонили к колесу телеги. Лекарь, молодой парень с безумными от усталости глазами, быстро ощупал его, разрезал рукав мундира. Осколок гранаты вошёл глубоко в плечо, раздробив кость. Оглядев рану, хирург коротко бросил фельдшеру: «Пилу». Воронцов понял всё мгновенно. Он попытался вырваться, протестовать, но от потери крови кружилась голова, и сил совсем не осталось. Яркий солнечный свет резанул глаза, и он провалился в беспамятство под резкий, тошнотворный запах спирта и звук разгрызаемой кости.
Очнулся он только к вечеру. Битва затихла. Вернее, не прекратилась совсем, но перешла в стадию ленивой артиллерийской дуэли. Солнце садилось, окрашивая догорающую деревню Бородино в зловещие багрово-чёрные тона. Поручик лежал на шинели, раскинутой прямо на земле. Левая рука отсутствовала по локоть. Культя, туго перетянутая окровавленными бинтами, пульсировала фантомной болью. Рядом лежали ещё десятки таких же изувеченных, ожидавших отправки в обоз. Превозмогая слабость, Воронцов обратился к рядом лежащему солдату, чьё лицо было замотано тряпками так, что виднелся только один тусклый глаз:
– Что там? Устояли?
– Устояли, барин, – прошамкал солдат беззубым ртом. – Отступить велено. Кутузов, сказывают, приказ дал. Завтра ещё драться будем. Француз – он назад пошёл… на ночь-то.
Слова о том, что француз пошёл назад, были для Воронцова сейчас дороже любых наград. Значит, не зря. Значит, поле осталось за ними, даже если командующий решит отойти за Можайск, сберегая армию. Бородинское сражение закончилось для поручика навсегда, перечеркнув юность и оставив вместо левой руки лишь зудящую пустоту…