В зале суда пахло нафталином, валокордином и абсолютной, непробиваемой уверенностью в собственной правоте. Лариса Александровна восседала на скамье, как королева-мать на балконе дворца, с той лишь разницей, что вместо горностаевой мантии на ней было драповое пальто с чужого плеча, бывшей невестки, между прочим, и тоже вещдок, а вместо короны — пышный начес, напоминающий гнездо хищной птицы.
— Ваша честь! — начала она трагическим шёпотом, от которого у судебного пристава в углу заложило уши. — Ну как же так можно? Я пожилой человек, инвалид второй группы… Инвалидность у меня, правда, по зрению, но я всё равно очень слабая!
Она сделала паузу, обвела зал взглядом василиска и приложила руку к тому месту, где у нормальных людей находится сердце.
— Меня же сердечко подводит! Чувствую, сейчас разорвётся от несправедливости! Прямо здесь, на ваших глазах, развалится на молекулы!
Лариса Александровна покачнулась так артистично, что сидевшая в первом ряду бабушка в пуховом платке ахнула и полезла в сумку за валидолом.
— Я зашла просто проверить, не течёт ли там чего! — голос Ларисы Александровны обрёл надрывные ноты. — Трубы-то старые, советские! А она, змея, вместо «спасибо» — в суд! За шубу! Мою любимую шубу!
— Вашу? — не выдержала Наталья со своего места. — Это моя шуба! Мне её папа на свадьбу подарил!
— Встаньте, свидетель! — строго сказала судья, но Лариса Александровна и бровью не повела, а только усилила напор.
— Ну замёрзла я! Остеохондроз у меня, радикулит, хондроз, артроз и ещё что-то там на «-оз»! Целый букет! А шуба, она ж тёплая, из натурального меха, соболь! Я ж не воровка какая, я же её добро хотела сохранить! От моли! От неаккуратности! От перепадов настроения! Я её в свой шкаф повесила, на специальную вешалочку, пропитанную лавандой! За свои, между прочим, деньги!
Адвокат Натальи, молодой человек с лицом человека, который уже неделю не может выспаться, поднялся и поправил галстук.
— Уважаемый суд, позвольте уточнить у подсудимой. Лариса Александровна, когда вы проникли в квартиру Натальи через окно, потому что замки были сменены, вас интересовало именно состояние труб или всё-таки содержимое шкатулки с драгоценностями?
— Молодой человек! — Лариса Александровна театрально закатила глаза. — Я вам в матери гожусь! Какое окно? Там форточка была приоткрыта! Я просто продышалась свежим воздухом и случайно засосалась внутрь сквозняком! А про шкатулку… Ну а цепочка золотая? Я её на время на себя надела, чтобы не потерялась она! Она тоненькая, скользкая, могла за батарею закатиться! Вы бы видели эти батареи — это ж чёрная дыра! Всё, что туда падает, исчезает в другом измерении! А серёжки эти… Я думала, может, их в ломбард сдать, деньгами Наташеньке помочь после развода! Ей же надо на что-то жить, пока она нового мужа не найдёт, с характером-то её скверным! Или на психолога ей — это я как бывший медработник говорю, я в регистратуре поликлиники работала, насмотрелась!
В зале послышался сочувственный гул, смешанный с первыми робкими всхлипами. Бабушка в пуховом платке уже рыдала, уткнувшись в плечо ничего не понимающего студента юрфака, пришедшего на практику.
— А колечко с бриллиантом? — Адвокат не сдавался. — То самое, фамильное, которое Наталья оценивает в двести тысяч рублей?
Лариса Александровна на секунду замешкалась, но тут же нашлась:
— А колечко я Бореньке отдала! Пусть мальчик поиграет! Он у меня такой хороший, такой впечатлительный! В тридцать пять лет, а в душе ребёнок! Вы не представляете, что такое развод для нашего Бореньки! — Она протянула руки к сыну, сидевшему с каменным лицом и игравшему в телефоне в «три в ряд». — Боренька, сыночек, скажи им! Скажи, как мама тебя любит!
Борис, не поднимая глаз от экрана, буркнул:
— Ага. Мам, ты у меня сотку не занимала до пятницы? Я на проезд проиграл.
— Конечно, солнышко! — засияла Лариса Александровна. — Вот только оправдают меня, и мама тебе всё отдаст! И сотку, и на мороженое! Видите! — она снова обратилась к залу. — Какая чистая, бескорыстная душа! Отнесите меня в тюрьму — я там завтра же и помру! И мальчик мой сиротой останется! В тридцать пять лет, без матери, без её котлет, без стираных носков! Кто его пожалеет?! Кто ему манную кашу по утрам сварит без комочков?!
В зале раздался горестный плач. Женщины в первом ряду уже плакали навзрыд. Кто-то крикнул: «Отпустите!», кто-то затянул «Врагу не сдаётся наш гордый «Варяг»», но быстро сбился.
Судья, строгая женщина в мантии, поправила очки. Её взгляд потеплел. Она вспомнила свою бывшую свекровь. Нет, та не воровала шубы, она просто разводила фиалки и пассивно-агрессивно комментировала борщ. Но что-то в этой Ларисе Александровне, в этой невероятной, запредельной наглости, смешанной с актёрским талантом, тронуло её до глубины души. И вдруг… Её губы задрожали. Глаза наполнились слезами. Она сняла очки и промокнула глаза краем мантии.
— Протестую, ваша честь! — взмолился прокурор, мужчина с уставшим лицом и глазами, видавшими крах финансовых пирамид и аферы с недвижимостью. — Это же театр одного актёра! В квартире даже ёршик для унитаза пропал! Новый, в упаковке!
— А что ёршику пропадать-то? — тут же вскинулась Лариса Александровна. — У меня свой старый, истерся весь! А тут такое добро — щетинка мягкая, ручка прорезиненная! Я ж хотела как лучше! Гигиена — залог здоровья нации! Я о государстве думаю, а вы меня в тюрьму! Да я за этот ёршик перед всей страной ответ могу держать! Мне скрывать нечего!
Её было не остановить. Её словесный поток, этот камнепад из бытовых подробностей и великосветской драмы, захлестнул зал с головой. К концу речи рыдал весь зал. Адвокат Натальи, забыв о гонораре, высморкался в папку с делом и всхлипывал: «Мама… мамочка… Я так давно ей не звонил… Эта женщина — святая!».
Судья, утирая слёзы мантией и размазывая тушь по щекам, стукнула молотком так, что он дал трещину.
— Суд постановил! — голос её звенел от сдерживаемых рыданий. — Ввиду отсутствия состава преступления, тяжёлых душевных страданий подсудимой, а также ввиду того факта, что она пообещала вернуть в камеру хранения ведро картошки, которое случайно прихватила у соседей Натальи, оправдать Ларису Александровну по всем пунктам! Вещественные доказательства, включая шубу, цепочку и злополучный ёршик, оставить у законной владелицы — то есть у Ларисы Александровны, потому что она к ним уже душой прикипела!
Сидевшие в зале разразились громкими аплодисментами, криками «Браво!» и «Виват, королева!». Ларису Александровну подхватили на руки и с триумфом вынесли из зала. Она плыла над толпой, как богиня, царственно кивая и раздавая воздушные поцелуи. Её сын Борис плёлся сзади, записывая всё на телефон.
На улице её, словно кумира, встречала восторженная толпа. Какая-то женщина с вытаращенными глазами кричала: «Вы — новая Жанна д’Арк! Научите меня так же любить своего сына!». Лариса Александровна остановила процессию и на глазах у изумлённой публики продала свой «платок страдания», купленный два дня назад в «Фикс Прайсе», экзальтированной поклоннице за внушительную сумму в пять тысяч рублей и карту лояльности в местный гастроном.
— Пользуйтесь с умом, дочка! — наставляла она. — Стирать вручную, отжимать только душой! В нём вся моя скорбь!
В пустом зале остались только Наталья и прокурор. Наталья сидела абсолютно ошеломлённая, глядя в одну точку, где ещё минуту назад сиял начес её бывшей свекрови.
— Что… это было? — прошептала она, сжимая виски. — Это какой-то гипноз? Мне надо заявление писать? Или мне это приснилось? У неё же даже ключей не было, она через окно влезла! С табуреткой! Табуретку она, кстати, тоже сперла у соседей и сказала, что это «историческая ценность»!
Прокурор, пожилой мужчина, медленно снял очки. Его лицо хранило выражение глубокой философской растерянности. Он протёр очки, надел их, снова снял и сунул в карман, видимо, решив, что видеть этот мир чётко ему пока противопоказано.
— Я… я не знаю, — его голос был потерянным, будто он только что очнулся от амнезии. — Я тридцать лет в юриспруденции. Видел всякое. Видел, как брат судился с братом из-за старого «Запорожца», который развалился прямо у здания суда. Видел, как троюродный племянник пытался оспорить завещание хомяка по кличке Иннокентий. Но такого… Это сюрреализм какой-то. Это на стыке Уголовного кодекса, Станиславского и передачи «Битва экстрасенсов». Я домой пойду. Мне надо прилечь и подумать о вечном. И, наверное, сменить профессию. Может, пойду разводить кактусы. Они хотя бы не разговаривают.
Он развернулся и медленно побрёл к выходу, слегка пошатываясь. Наталья осталась одна. Где-то вдалеке, затихая, гремели овации и слышался звонкий голос её бывшей свекрови, которая в прямом эфире на крыльце суда уже давала интервью телевидению о тяжёлой женской доле и необходимости сохранять семейные ценности любой ценой.
А потом Ларису Александровну толпа понесла к студии местного ток-шоу «Откровения без купюр». На ходу она поправляла на себе соболиную шубу, сверкала золотой цепочкой и диктовала ассистенту список тем для будущих эфиров. Первым пунктом значилось: «Как выжить после предательства невестки: диета на святой воде и положительные эмоции». Вторым: «Материнская любовь как оружие массового поражения: мастер-класс». Гонорар она попросила сразу наличными и небольшим продуктовым набором: гречка, тушёнка и «что-нибудь сладенькое к чаю». И главное — чтобы ни в коем случае не соль.