Дом я купил по объявлению, не глядя. Дёшево, очень дёшево, почти даром. Деревня в глуши, далеко от трассы, от города часов пять. Мне как раз это и было нужно. После развода хотелось тишины и подальше от всех.
Объявление дал какой-то посредник, я перевёл деньги, получил документы по почте, сел в машину и поехал.
Посредник был странный, если вспоминать. Я ни разу не видел его лица, всё через интернет и один телефонный звонок. Голос тихий, медленный, говорил с паузами, как будто подбирал слова или давно не разговаривал. Когда я переспросил адрес, он сказал: приедешь, дом сам тебя примет. Я тогда решил, деревенский оборот речи, не придал значения.
Через месяц, уже потом, я попробую набрать этот номер. Его не будет существовать. Никогда не существовал, скажет оператор. А перевод денег уйдёт в никуда, банк не найдёт получателя. Но это будет потом.
Дорога была долгая. Последние два часа по грунтовке через лес, без указателей. Я думал заблудился, но грунтовка вывела к деревне. Домов пятьдесят, вдоль речки, за деревней поля и снова лес. Снег уже лёг, в начале ноября.
Мой дом стоял с краю. Крепкий, бревенчатый, с печью. Ключ был под половиком, как договаривались. Я зашёл, осмотрелся. Чисто, прибрано, как будто кто-то готовил к моему приезду. Даже дрова наколоты у печи.
В первый вечер ко мне пришёл сосед.
Постучал, зашёл. Мужик лет шестидесяти, в тулупе, с бородой. Принёс банку молока и буханку хлеба.
Говорит: с приездом, сосед. Меня Степаном зовут. Живу через дом. Если что надо, заходи.
Я поблагодарил. Мы немного поговорили. Он спросил откуда я, надолго ли. Я ответил. Он покивал, пожелал хорошо устроиться и ушёл.
Нормальный мужик. Я обрадовался что соседи приветливые. Лёг спать довольный.
Так начались первые дни.
Деревня жила тихо, но жила. Утром из труб шёл дым. Люди ходили по своим делам. Здоровались со мной, улыбались. Степан заходил почти каждый день, приносил то молоко, то яйца, то пироги. Заходили и другие. Женщина с другого конца, тётка Авдотья, принесла варенье. Мужик помоложе, Николай, помог мне поправить покосившуюся калитку.
Я думал: повезло с местом. Добрые люди, спокойно, воздух чистый.
Магазин в деревне был один, маленький, в избе на площади. Продавщица, женщина средних лет по имени Галина, продавала крупу, соль, спички, консервы. Я заходил за продуктами, мы перекидывались парой слов. Она всегда улыбалась.
Деревня была странно тихая, но я списывал на глушь. Ни машин, ни техники. Все ходили пешком. Электричество было, но слабое, лампочки горели вполнакала. Связи на телефоне не было совсем, но меня это даже устраивало.
Первую неделю я был доволен.
На восьмой день я заметил первое.
Шёл снег, мелкий, сухой. Я колол дрова во дворе. Мимо по улице прошёл Степан, помахал мне, я помахал в ответ. Он прошёл дальше, к своему дому.
Я колол дрова и машинально смотрел ему вслед.
Потом посмотрел на снег.
Следов не было.
Степан только что прошёл по свежему снегу, по нетронутому. Я видел как он шёл. Но за ним не осталось следов. Снег лежал ровный, чистый, как будто никто не проходил.
Я бросил топор, подошёл к тому месту где он шёл. Наклонился. Снег нетронутый. Ни вмятины, ни отпечатка.
Я постоял, потом посмотрел на свои следы. Мои были. Чёткие, глубокие, я наследил пока шёл от крыльца.
Степановых не было.
Я списал на ветер. Снег сухой, позёмка, могло замести. Хотя замести так быстро и так ровно не могло, но я заставил себя в это поверить. Вернулся к дровам.
Но с того дня я начал смотреть.
Смотреть оказалось страшно.
Я стал замечать вещи которые раньше пропускал. Мелочи. Они копились.
Степан, когда сидел у меня и говорил, не дышал. Я следил за этим специально, два вечера. Грудь не поднималась. Он говорил, шевелил губами, но между фразами не делал вдоха. Человек дышит постоянно, даже когда молчит. Степан не дышал. Совсем.
Тётка Авдотья, когда принесла варенье, поставила банку на стол, и я заметил её руки. Кожа была не как у живого. Сероватая, плотная, как воск. И холода от неё не шло, хотя она пришла с мороза. От человека с улицы идёт холод, пар, запах зимы. От неё не шло ничего.
Галина в магазине. Я как-то увидел как она резала бечёвку ножом и порезала палец. Я охнул, потянулся помочь. Она спокойно посмотрела на палец.
Крови не было. Точнее, кровь была, но не текла. Тёмная, почти чёрная, она выступила на порезе и тут же запеклась коркой. За секунду. Как будто внутри неё кровь была старая, загустевшая, неживая.
Галина улыбнулась мне и сказала: ничего, до свадьбы заживёт.
Я взял продукты и быстро ушёл.
Дома я сел и попытался думать здраво.
Я насчитал три вещи. Степан не дышит и не оставляет следов. У Авдотьи восковые холодные руки. У Галины не течёт кровь.
Любую можно было объяснить по отдельности. Все вместе они не объяснялись никак.
Я решил проверить системно. Не паниковать, а проверить.
На следующий день я обошёл деревню. Под предлогом знакомства заходил во дворы, говорил с людьми, смотрел. Считал.
Никто не дышал. Я следил за грудью у каждого, ни один не делал вдоха. Они говорили, двигались, улыбались, но воздух им был не нужен.
Снег во дворах был истоптан, но я приглядывался: следы были старые, заметённые, нечёткие. Свежих не было ни у кого, хотя люди ходили при мне. Они не оставляли следов.
И ещё. Я не увидел ни одного ребёнка. Ни одной собаки, ни кошки, ни курицы, хотя были сараи и загоны. Скотины не было. Дым из труб шёл, но когда я заглянул в одно окно мимоходом, в доме не горел огонь и не было еды на столе. Просто дым из трубы, без печи.
Деревня имитировала жизнь. Дым, движение, голоса. Но за фасадом не было ничего живого.
Кроме меня.
Я решил уехать.
Спокойно, без паники. Сел в машину утром, повернул ключ. Двигатель завёлся. Я выдохнул. Выехал со двора, поехал по улице к выезду из деревни, к грунтовке через лес.
У выезда стоял Степан.
Просто стоял посреди дороги. Я притормозил. Он подошёл к окну, наклонился. Улыбнулся.
Говорит: куда собрался, сосед?
Я говорю: в город надо, по делам. Вернусь через пару дней.
Он говорит: оставался бы. Метель идёт. Дорогу заметёт, застрянешь в лесу.
Небо было чистое. Никакой метели.
Я говорю: да я быстро.
Он смотрит на меня. Улыбается. Не отходит от окна.
Говорит: оставайся. Мы тебе тут рады. Зачем тебе город. Тут хорошо.
Я говорю: Степан, мне правда надо ехать. Отойди, пожалуйста.
Он не отошёл. Просто стоял у окна и смотрел на меня с улыбкой. И я почувствовал что не могу нажать на газ. Не потому что он мешал. А потому что что-то во мне не давало. Как будто воля растворилась.
Мы стояли так с минуту. Потом я, сам не понимая почему, развернул машину и поехал обратно к дому.
Степан смотрел вслед. Я видел в зеркале. Он стоял и улыбался.
Дома я сидел и пытался понять что произошло.
Я хотел уехать. Машина работала, дорога была свободна. Но я развернулся. Меня не держали силой. Меня держали иначе. Через эту липкую доброжелательность, через улыбки, через "оставайся, мы тебе рады". Оно гасило волю.
Вечером пришли гости.
Не один Степан. Пятеро. Степан, Авдотья, Николай, Галина и ещё один старик которого я не знал. Пришли с угощением. Пироги, варенье, молоко, соленья. Наставили на стол, расселись.
Говорят: посиди с нами. Чего одному скучать.
Я сел. Деваться было некуда.
Они говорили. Долго, неторопливо, о пустом. О погоде, о деревне, о том как раньше жили. Я слушал и кивал. И постепенно начал замечать что мне трудно дышать.
Воздух в комнате стал густой. Не спёртый, а именно густой, плотный, как будто его стало больше чем нужно и он давил. Я делал вдох и не чувствовал что надышался. Грудь работала, а толку не было.
Чем дольше они сидели, тем гуще становился воздух. Я начал потеть. Сердце колотилось. Пальцы холодели.
Они сидели и говорили, спокойные, неподвижные, не дышащие. А я задыхался.
Около полуночи они стали расходиться. По одному, неторопливо. Прощались, желали спокойной ночи, благодарили за приём, хотя приём устроили сами.
Когда вышел последний, воздух стал нормальным.
Я открыл окно, дышал морозом, не мог надышаться. Сердце колотилось ещё долго.
Я понял механику.
Им не нужно меня трогать. Они не убивают руками. Они просто приходят и сидят. Их присутствие сгущает воздух, отнимает силы, выкачивает что-то из живого. Чем дольше они рядом, тем мне хуже. Им спешить некуда. Они мёртвые, у них вечность. Они будут приходить каждый вечер, сидеть, угощать, разговаривать. И я буду медленно слабеть, пока не умру от истощения.
А потом стану одним из них. Сяду за общий стол.
Я начал бороться.
Сначала попробовал не пускать. Запер дверь, не открыл когда постучали. Они постучали несколько раз, вежливо. Потом перестали.
Я обрадовался рано.
Они не ушли. Я слышал их через стену. Они сидели на крыльце и говорили. Спокойно, негромко, обо мне. Хвалили меня, какой я хороший сосед, как им приятно что я приехал. Голоса шли отовсюду, из-за всех стен. И воздух в доме всё равно начал густеть, хотя они были снаружи.
Запертая дверь не помогала. Им не нужно входить. Достаточно быть рядом.
Я промучился до утра, задыхаясь в запертом доме. Утром открыл дверь. На крыльце никого не было. Снег чистый, без следов.
Я попробовал другое. Решил пешком через лес, бросив машину. Если у выезда меня перехватывают, пойду напрямик, лесом.
Вышел днём, пока светло. Пошёл за огород, к лесу, в сторону где по моим расчётам была грунтовка.
Дошёл до края леса. И увидел их.
Они стояли между деревьями. Не все, несколько. Степан, Николай, ещё двое. Просто стояли среди стволов, неподвижные, и смотрели на меня. Не угрожали, не двигались ко мне. Стояли и смотрели с лёгкими улыбками.
Я повернул вдоль опушки, попробовал обойти. Прошёл сто метров. Они стояли и там, дальше по лесу. Между деревьями, лицом ко мне.
Я шёл вдоль леса, а они стояли по всей кромке, через каждые несколько десятков метров, как столбы. Вся деревня высыпала на опушку и встала стеной из неподвижных фигур. Они не гнались. Им не нужно было. Они просто стояли везде куда я шёл.
Я понял что не пройду. Развернулся, пошёл домой. Когда обернулся у огорода, опушка была пуста. Они уже разошлись.
Я перестал спать.
Днём ещё держался, ночью они приходили. Каждую ночь. Сидели, говорили, угощали. Воздух густел, я задыхался, потел, слабел. Под утро они уходили, и я отлёживался полдня без сил.
Я худел. Лицо в зеркале стало серое, осунувшееся. Руки дрожали. Своя еда давно кончилась, а их угощение я есть не мог. Пробовал в первые дни, ещё когда ничего не подозревал. Но даже тогда их пироги вызывали отторжение. Откусишь, и во рту становится сухо, тесто как глина, проглотить трудно. Тело само отказывалось. Я думал, просто невкусно пекут. Теперь понимал что это не еда. Это что-то имеющее форму еды.
Так что я не ел почти ничего. Пил воду из колодца, грыз сухари которые ещё оставались. Голодал.
От голода стало хуже телу, но в голове прояснилось. Я стал соображать резче. И понял одну вещь которую раньше пропускал.
Они не могли меня тронуть. За всё время ни один не коснулся меня. Не схватил, не удержал силой. Когда я хотел уехать, Степан не открыл дверь машины, не вытащил меня. Он просто стоял и говорил. Когда я шёл лесом, они не бросились на меня, только стояли и смотрели.
Они физически не могли меня тронуть. Им нельзя. Они могли только быть рядом и ждать. Вся их сила была в присутствии и в моей собственной воле которую они гасили.
Значит дело было во мне. Я сам разворачивал машину. Я сам не проходил лес. Они давили на волю, но решение принимал я. Если бы я смог не подчиниться, продавить сквозь, они бы меня не остановили.
Я стал готовиться.
Понял что главное оружие у них это медленность и уют. Они усыпляют. Гасят рывок. Превращают всё в долгое тёплое умирание за разговорами. Значит мне нужен был один резкий рывок, на котором они не успеют меня погасить.
Я выбрал утро. После их ночного визита, когда они только разошлись и до следующего вечера было далеко. Когда они рассеяны по деревне и не собраны.
Я не стал брать машину, её перехватывали у выезда. Не стал идти знакомым путём через огород, там стояла стена. Я решил идти через речку.
Речка за деревней замёрзла. За ней был другой берег, лес, и по моим прикидкам там тоже должна была идти дорога, дальняя, но в ту же сторону. Через речку они меня не ждали, я ни разу там не ходил.
Утром, как только последний гость ушёл с ночных посиделок, я не лёг отлёживаться. Через силу, на дрожащих ногах, я вышел из дома сразу. Пошёл к речке, быстро, не оглядываясь, не давая себе остановиться.
Лёд держал. Я перешёл речку, влез на тот берег, пошёл в лес.
И вот тут я почувствовал как они спохватились.
Воздух начал густеть. Прямо в лесу, на ходу. Стало трудно дышать, ноги налились тяжестью. Где-то за спиной, в деревне, они поняли что я ушёл не туда, и начали тянуть меня обратно своим присутствием, издалека.
Я шёл и задыхался. Каждый шаг давался как сквозь воду. В голове зазвучало, мягко, со всех сторон: куда же ты, вернись, мы тебя ждём, оставайся, тут хорошо, зачем тебе уходить.
Голоса Степана, Авдотьи, Галины. Тёплые, добрые, зовущие.
Я шёл. Падал, вставал, шёл. Повторял себе: они не могут меня тронуть. Только звать. Только давить. Решаю я.
Воздух был как кисель. Сердце колотилось так что отдавалось в горле. Перед глазами темнело. Но я шёл, потому что знал: остановлюсь и буду стоять как те фигуры на опушке, вечно, и меня заберут.
Лес кончился. Впереди была дорога. Дальняя грунтовка, занесённая, но дорога.
Я выполз на неё. Воздух стал чуть легче. Голоса отдалились. Я пополз, потом встал, потом пошёл по дороге прочь от деревни.
Голоса звали ещё долго. Потом стихли.
Меня нашли через сутки. Я вышел к другой деревне, живой, настоящей деревне с людьми которые дышали и оставляли следы. Меня подобрали, отогрели, отвезли в город.
Я был истощён до предела. Врачи сказали: крайнее обезвоживание, упадок сил, организм как будто месяц голодал. Я и голодал, последние недели почти ничего не ел. Но они не понимали другого: я провёл там всего три недели, а тело износилось как за месяцы.
Я выжил. Уехал. Дом бросил, документы выкинул, деньги списал. Никому не рассказывал, потому что не поверят.
Прошло полгода.
Я живу в городе, в съёмной квартире. Среди людей, в шуме, при свете. Сплю с включённым светом, но сплю.
Только последний месяц стало неладно.
Соседи по площадке стали приветливыми. Очень. Заходят, приносят угощение. Пироги, варенье. Сидят, говорят неторопливо, о пустом.
Я сначала радовался. Хорошие соседи.
А вчера вечером, когда они сидели у меня за столом и говорили, я заметил что мне трудно дышать. Воздух стал густой.
Я не стал смотреть на их грудь, дышат или нет. Не стал проверять руки или искать порез. Я уже знал, и проверять не хотел.
Я просто встал, сказал что мне нехорошо, и попросил их уйти. Они улыбнулись, пожелали выздоровления, ушли. Воздух стал нормальным.
Я подумал: в городе проще. Тут можно встать и уйти. Тут миллион людей, машины, метро. Можно сбежать в любую сторону, не через речку, а просто выйти на улицу и затеряться. Тут нет стены из фигур на опушке леса.
Сегодня утром я решил проверить.
Спустился, вышел из подъезда, пошёл к метро. Шёл быстро, в толпе, среди живых дышащих людей. Дошёл до метро, спустился, сел в вагон. Доехал до центра. Вышел. Прошёл несколько кварталов пешком, свернул, ещё свернул, нарочно путал след.
Потом зашёл в кафе, сел у окна, заказал кофе. Перевёл дух. Вокруг были люди. Обычные, живые, шумные. Я был среди них, в самом центре города, за пять станций от дома.
Официантка принесла кофе. Поставила передо мной. Улыбнулась.
Я сказал спасибо и поднял на неё глаза.
Её грудь не поднималась. Между словами она не делала вдоха.
Я обвёл взглядом кафе.
За соседним столиком сидела пара, говорили, улыбались. Не дышали. У стойки стоял мужчина, ждал заказ. Не дышал. Женщина у входа, двое у дальней стены, бариста за стойкой.
Никто в кафе не дышал.
Я сидел в центре огромного живого города, в полном людей кафе, за пять станций от дома, и ни один человек вокруг меня не делал вдоха.
Они не гнались за мной. Им не нужно. Они уже везде, куда я могу прийти.
Деревня не осталась в лесу. Деревня это не место. Это стол, за который меня посадили в тот день когда я перевёл деньги человеку которого не существует.
И этот стол теперь везде где я сяду.
Воздух начал густеть.
Официантка стояла рядом и улыбалась, ждала, не дышала.
Мне некуда вставать.
Все персонажи и события вымышлены, совпадения случайны.
Так же вы можете подписаться на мой Рутуб канал: https://rutube.ru/u/dmitryray/
Или поддержать меня на Бусти: https://boosty.to/dmitry_ray
Одноклассники: https://ok.ru/dmitryray
#страшныеистории #славянскийхоррор #мистика #деревенскиебыли