Он играл на скрипке в ночь перед арестом, и никто из заговорщиков не услышал в этом ничего, кроме повода для очередной насмешки. А ведь именно эта скрипка, эта детская привязанность к музыке, к игрушечным солдатикам, к голштинскому мундиру, и стала тем, из чего его вдова потом вылепит образ шута на троне. Образ, в который мы верим до сих пор.
Карл Петер Ульрих родился в Киле в феврале 1728 года. Сын Анны Петровны, дочери Петра Великого, и герцога Карла Фридриха Голштейн-Готторпского. По крови в нём сошлись два заклятых врага: он был внуком русского царя Петра и внучатым племянником шведского короля Карла XII. В жилах текла половина России и половина Северной войны, и эта раздвоенность отметит всю его недолгую жизнь.
Мать умерла, когда мальчику было три месяца. Отец, человек слабый и пьющий, скончался, когда сыну исполнилось одиннадцать. Воспитанием занялись чужие люди, и занимались дурно: били, унижали, ставили коленями на горох за невыученный урок. Историк Василий Ключевский писал об этом детстве сухо и страшно, как о ломке маленького герцога, которого готовили в шведские короли, а вышло иначе.
В 1742 году тётка Елизавета Петровна вызвала племянника в Петербург. Лютеранина перекрестили в православие, голштинца записали в наследники русского престола. Мальчику было четырнадцать. Он плохо говорил по-русски, тосковал по Килю и не понимал, чего от него хотят при чужом дворе с чужой верой.
Через два года ему привезли невесту, тоненькую немецкую принцессу Софию Августу Фредерику Ангальт-Цербстскую. Будущую Екатерину. Им было шестнадцать и пятнадцать. Они играли в куклы, болтали по-немецки, вместе боялись грозной тётки-императрицы. Это потом, через десятилетия, в её мемуарах появятся ядовитые страницы про инфантильного супруга. А тогда, в сорок пятом, они были двумя одинокими детьми, заброшенными в позолоченную клетку.
Брак не сложился сразу. Он не любил её, она не любила его. Современный историк Ольга Елисеева в работах о Екатерининской эпохе аккуратно замечает: версия о его «неспособности» к супружеству идёт из одного источника: из мемуаров самой Екатерины, писавшихся уже после переворота, для оправдания и сына, и власти. Других подтверждений нет. А есть факт: в 1754 году у пары родился Павел. Тот самый, что станет императором.
Что мы знаем о нём помимо легенды? Он обожал музыку. Играл на скрипке всерьёз, не по-дилетантски. Любил живопись, собирал коллекции. Знал несколько языков. Был вспыльчив, шумен, неловок в придворном политесе. Да, всё это правда. Но за неловкостью пряталась прямота, редкая среди елизаветинских царедворцев, привыкших улыбаться и кланяться при любом ветре.
И ещё одна деталь, о которой не любят вспоминать.
Он искренне поклонялся Фридриху II Прусскому. Считал его величайшим полководцем века. И это в годы, когда русская армия в Семилетней войне била пруссаков и шла на Берлин. За это поклонение его презирали при дворе Елизаветы. За это его проклянут, когда он, став императором, вернёт Фридриху завоёванное.
Елизавета Петровна умерла на Рождество 1761 года по старому стилю. Двадцать пятого декабря. Он взошёл на престол как Пётр Фёдорович, третий с этим именем на русском троне. Царствовал ровно сто восемьдесят шесть дней. Меньше полугода.
И что он успел за эти полгода?
Он издал Манифест о вольности дворянства, освободил дворян от обязательной государственной службы, чего русское дворянство ждало полвека. Он упразднил Тайную канцелярию, политический сыск, наводивший ужас со времён его деда. Он прекратил преследование старообрядцев и разрешил вернуться тем, кто бежал за границу. Он подготовил указ о секуляризации церковных земель, который потом тихо проведёт Екатерина, приписав себе. Он начал готовить освобождение крестьян монастырских вотчин.
Это не послужной список «слабоумного шута». Это программа реформ, которую любой европейский монарх Просвещения подписал бы не глядя.
Тогда почему его свергли?
Потому что он сделал две вещи, которых ему не простили. Первая: мир с Пруссией. В апреле 1762 года он вернул Фридриху всё завоёванное русской кровью за пять лет войны. Восточную Пруссию, Кёнигсберг, где уже присягали Елизавете. Гвардия восприняла это как личное оскорбление: их победы перечеркнули росчерком пера.
Вторая: он замахнулся на гвардию. Решил отправить лейб-кампанцев в датский поход за свою голштинскую вотчину Шлезвиг. Гвардия, привыкшая делать и свергать императоров в петербургских казармах, услышала: их погонят умирать за немецкую деревню. Этого она ему не забыла.
А рядом ждала Екатерина. Умная, терпеливая, окружённая братьями Орловыми и тенью Никиты Панина. Она ждала своего часа двадцать лет. И час настал в конце июня 1762-го.
Двадцать восьмого июня по старому стилю гвардейские полки присягнули ей. Он был в Ораниенбауме. Узнав о перевороте, растерялся, метался, написал письмо с просьбой отпустить его в Голштинию, потом отрёкся: на бумаге, дрожащей рукой. Его отвезли в Ропшу, в маленький загородный дом под охраной Алексея Орлова.
Седьмого июля по старому стилю он умер. Официально: от «геморроидальных колик». В письме Алексея Орлова Екатерине, известном историкам по копии у Ростопчина, сказано иначе и страшнее. Бились, дрались, не помнит как, виноваты по гроб жизни. Подлинность письма обсуждается до сих пор, академик Яков Барсков считал его достоверным, другие сомневаются. Но осадок остался у всех.
Ему было тридцать четыре года.
А дальше начинается самое интересное. И самое грустное.
Победителю нужно было оправдать переворот. Не просто свержение мужа: цареубийство. И Екатерина, женщина блестящего ума и железной воли, взялась за работу пера. Её мемуары, написанные в разные годы и для разных читателей, рисуют мужа последовательно и беспощадно: пьяница, шут, импотент, трус, дурак, играющий в солдатики. Эти страницы потом разойдутся по всем русским и европейским биографиям.
К ним добавит красок Дашкова, подруга и сообщница. Добавит Болотов в мемуарах. Добавит вся свита, которой надо было объяснить себе, почему они присягали тому, кого через полгода назвали ничтожеством.
И только в XX веке историки начали разбирать этот слой грима. Сергей Платонов осторожно заметил, что законодательство Петра III заслуживает уважения. Николай Павленко в академической биографии 1996 года показал, что многие обвинения не подтверждаются документами. Современная немецкая историография, особенно работы Эльфриды Хюбнер о голштинских архивах, прямо называет образ «слабоумного Петра» политическим конструктом победившей стороны.
Что остаётся, если стереть грим?
Остаётся неуклюжий, нервный, плохо воспитанный молодой человек, выросший без матери и без родины. Любивший музыку и Фридриха. Сделавший за полгода больше реформ, чем иной царь за двадцать лет. Не умевший улыбаться тем, кого презирал. Доверчивый до глупости. Не сумевший разглядеть в собственной жене будущего могильщика.
Он был трагичен. Он не был нелеп.
Самозванцы, кстати, это поняли раньше историков. После его гибели по империи прокатилось больше сорока Лжепетров. Емельян Пугачёв назвался его именем, и за этим именем пошёл народ. Потому что в мужицкой памяти осталось другое: царь, освободивший дворян, подписавший указ о старообрядцах, не успевший дать волю крестьянам. Карикатура с золотым пером проникла в салоны, но не дошла до деревни.
В декабре 1796 года, через тридцать четыре года после Ропши, его сын Павел сделал то, что не мог сделать никто другой. Велел вскрыть гробницу отца в Александро-Невской лавре, торжественно короновать прах посмертно и перенести в Петропавловский собор. Гроб Петра III и гроб Екатерины поставили рядом. На них была одна дата погребения: декабрь 1796-го. Павел заставил Орловых, тех самых, нести корону за отцовским гробом. Алексей Орлов, говорят, рыдал.
Это был жест сына. И первый жест истории, начавшей сомневаться в приговоре.
С тех пор прошло больше двух веков. Учебники по инерции повторяют екатерининскую версию: смешной, никчёмный, заслужил. Но если открыть его указы, его письма, его портреты кисти Пфандцельта и Ротари, видишь другого человека. Усталого, испуганного, рано постаревшего. С умными глазами и горькой складкой у рта.
Может быть, главный урок этой судьбы не в политике и не в реформах. А в том, как легко вдова с хорошим пером может на двести лет переписать живого мужа в анекдот. И как трудно потом вытаскивать его обратно, по строчке, по документу, по голштинскому письму из кильского архива.
А вам каким он показался теперь, когда краска чужой обиды немного сошла с портрета?