Король обнимал его за плечи, когда они шли по саду в Челси, и говорил с ним о звёздах. Через несколько лет тот же король подписал приказ отрубить ему голову.
Томас Мор знал цену этим объятиям. Однажды зять застал его задумчивым после королевского визита и сказал, как, должно быть, счастлив тесть в такой милости. Мор посмотрел на него спокойно и ответил коротко: если бы его голова могла добыть Генриху хоть один французский замок, она бы слетела с плеч без промедления. Он знал своего друга лучше, чем тот сам себя.
А дружба была настоящая. Не придворная игра, не дежурная ласка монарха к учёному, а живой интерес одного человека к другому. Генрих VIII в молодости был не похож на тот тучный портрет, который потом написал Гольбейн. Высокий, рыжий, начитанный, он играл на лютне, сочинял мессы, спорил о теологии и тянулся к умным людям как к воздуху. Эразм Роттердамский называл двор Генриха храмом муз. Эразм и познакомил их.
Мор был старше короля на четырнадцать лет. Юрист, философ, автор «Утопии», человек, к которому в лондонский дом в Челси приходили учиться дочери, как сыновья. Он сажал жену рядом с собой за книгу, что для начала XVI века звучало почти как ересь. Он держал в доме обезьяну и устраивал семейные диспуты на латыни. И смеялся, много смеялся, по-настоящему.
Король это в нём и любил. Не должность, не учёность, а лёгкость ума, не превращавшуюся в высокомерие. Генрих приезжал в Челси без свиты. Однажды просто пришёл к ужину, обнял хозяина за шею и так и проходил с ним по саду больше часа, разговаривая о новой книге. Когда король наконец уехал, зять снова восхитился. И снова Мор сказал ему примерно то же самое: пусть никто не обольщается этой лаской.
Он шёл во власть медленно и неохотно. Сначала был тайным советником, потом спикером парламента, потом канцлером Ланкастерского герцогства. И в 1529 году, после падения Уолси, Генрих сделал его лорд-канцлером Англии. Первым мирянином на этом посту почти за столетие. Печать королевства легла в руки человека, который меньше всего хотел её брать.
Мор согласился на одном условии. Король обещал не принуждать его в деле о разводе с Екатериной Арагонской. Генрих обещал. Тогда казалось, что он умеет держать слово.
Дело о разводе и было трещиной, по которой потом разошлось всё. Король восемнадцать лет прожил с Екатериной, дочерью испанских королей, теткой императора Карла V. Она родила ему дочь Марию, но ни один сын не выжил. Генрих убедил себя, что брак проклят: ведь Екатерина прежде была женой его умершего брата Артура, и Левит грозит за такое бездетностью. Папа Климент VII разводить отказывался. И тогда Генрих, влюблённый в Анну Болейн и измученный страхом за династию, шаг за шагом начал отрывать английскую церковь от Рима.
Мор смотрел на это и молчал.
Молчание у него было не трусливое, а юридическое. Он был блестящий правовед и точно знал: пока он не сказал ничего против, он невиновен. Но и сказать «за» он не мог. Для Мора, человека глубоко верующего, носившего под судейской мантией власяницу, церковь была одна, во главе её стоял папа римский, и никакой английский парламент не мог этого изменить актом. Это было не упрямство. Это было всё.
В 1532 году он сложил полномочия канцлера. Сделал это тихо, сославшись на здоровье. Король сначала отпустил его почти ласково. Мор уехал в Челси, к семье, книгам и саду. Думал, что отступил вовремя.
Но Генрих уже катился под уклон. В 1533 году он тайно обвенчался с Анной Болейн. Кранмер объявил брак с Екатериной недействительным. Анну короновали. Мор на коронацию не пришёл, сославшись на то, что не имеет приличной одежды. Друзья сложились ему на новый наряд. Он всё равно не пришёл. И эту пустоту в зале король запомнил.
А в 1534 году парламент принял Акт о супрематии. Король объявлялся верховным главой английской церкви. Подданные обязывались принести присягу, признающую и новый брак, и новый порядок. Мору присягу предложили в Ламбете, в апреле.
Он отказался.
Не возразил, не выступил, не написал памфлет. Просто сказал, что не может присягнуть в такой форме, и пояснять причин не станет. Молчание. Он надеялся, что молчание спасёт. Закон, как он его понимал, не наказывает за отсутствие слов.
Его отправили в Тауэр.
Семья приходила к нему. Дочь Маргарет, любимица, образованнее иных оксфордских магистров, плакала и уговаривала уступить. Жена Алиса, женщина практичная и громкая, не понимала вообще: дом полон, сад прекрасен, король тебя любил, чего ради сидеть в этой каменной щели. Мор отвечал ей с тихой иронией. Спрашивал, на сколько лет дольше она надеется прожить в Челси. На двадцать? На тридцать? А ради вечности он торгуется честно.
Маргарет он писал углём, когда отняли чернила. Эти записки потом перепишут и сохранят. В них нет ни жалоб, ни позы. Есть человек, который выбрал и держится выбора, потому что иначе перестанет быть собой.
Генрих в это время менялся на глазах двора. Уже не молодой философ с лютней. Уже не тот, кто обнимал друга в саду. Болезнь ноги, постоянная боль, страх за трон, ярость от того, что Анна тоже не родила сына, и где-то внутри незаживающая обида: его друг, его учитель, его умница Мор не идёт за ним. Не потому что подкуплен врагами. А потому что считает короля неправым. Это было невыносимее всего.
Кромвель искал улики. Молчание Мора оставалось безупречным. Тогда подвели свидетеля. Ричард Рич, человек небольшой и ловкий, явился в камеру забрать книги и, по его позднейшим словам, имел с узником разговор, в котором Мор будто бы прямо отверг королевскую супрематию. Двое других, бывших при разговоре, ничего такого не подтвердили. Но Ричу хватило.
Суд был 1 июля 1535 года в Вестминстер-холле. Мор сидел исхудавший, с длинной седой бородой, отросшей в Тауэре. Когда Рич произнёс свои показания, Мор впервые за всё время заговорил в полный голос. Он сказал, что Рич известен ему с юности как человек, чьему слову не верят и в его собственном доме. И что менять вечную душу на ложь такого свидетеля он не станет.
Приговор был известен заранее.
Тогда, уже услышав смерть, Мор наконец сказал то, ради чего молчал годы. Что никакой светский правитель не может быть главой церкви Христовой. Что парламент Англии не вправе принимать закон против всего христианского мира. Он говорил спокойно, без надрыва, как читают лекцию.
Казнь назначили на 6 июля. Король милостиво заменил мучительное четвертование простым отсечением головы. Это была последняя ласка старого друга.
Утром Мор оделся в лучшее, что у него оставалось, и пошёл к плахе сам. На эшафоте была шаткая лестница. Он повернулся к помощнику шерифа и попросил:
– Прошу вас, помогите мне взойти. А вниз я уж как-нибудь сам.
Палача он поцеловал и попросил не бояться, потому что шея у него короткая, целить надо точно. Бороду отвёл в сторону рукой, объяснив, что борода государственной измены не совершала и под топор идти не должна.
И прибавил, что умирает добрым слугой короля, но прежде всего слугой Божьим.
Голову выставили на Лондонском мосту. Маргарет потом подкупила стражу и сняла её, чтобы похоронить. Эту голову она хранила до собственной смерти.
Генрих в день казни играл в кости. Когда ему сообщили, он отложил стакан, посмотрел на Анну Болейн и сказал, что это она виновата в смерти лучшего человека его королевства. Анну он отправит на эшафот через неполный год.
Король прожил после этого ещё двенадцать лет. Шесть жён, разорённые монастыри, расстроенная казна, разбухшее тело, гниющая нога, постоянный страх. Он умирал тяжело и долго, и говорят, в бреду звал то Джейн Сеймур, то ещё кого-то. Никто из мемуаристов не записал, чтобы он звал Мора.
А Мора вспомнили почти сразу. Уже в XVI веке зять Уильям Ропер написал о нём книгу, тихую и точную, без житийного глянца. Эразм оплакивал друга в письмах по всей Европе. Через четыреста лет католическая церковь причислила его к лику святых. Англиканская церковь, та самая, что родилась из его отказа, внесла его в свой календарь памятных дней и поминает шестого июля как мученика Реформации. История, как умеет, расставила людей по местам.
Остался простой вопрос, на который каждый отвечает сам. Что страшнее для человека у власти: друг, который скажет «нет», или друг, который ради тебя готов сказать «да» на всё. Генрих, кажется, до конца жизни так и не понял, какого именно друга он потерял в то июльское утро. А вы как думаете, понимал ли он это вообще когда-нибудь?