Я работаю журналистом пятнадцать лет. За это время я брал интервью у десятков «магов», «провидцев» и «целителей». Обычно это люди с хорошим коммерческим чутьем, обвешанные амулетами с AliExpress, принимающие в квартирах с приглушенным светом и запахом дешевых благовоний. Я давно перестал верить в чудеса.
В Калмыкию я поехал по заданию редакции — нужен был сочный материал про местный колорит и предсказания для России на фоне мирового хаоса. Мне дали координаты старика по имени Баатр. Местные говорили о нем шепотом, называя «тем, кто видит сквозь степь».
Я ехал по выжженной солнцем равнине пять часов. Жара стояла такая, что плавился асфальт. Навигатор давно потерял сеть. Наконец, среди ковыля и пыли показался одинокий саманный дом с шиферной крышей. Рядом — старый покосившийся сарай и привязанная к колышку худая собака.
Никаких ленточек, тотемов и черепов животных.
Дед Баатр сидел на деревянном крыльце в выцветшей олимпийке «Адидас» и резиновых галошах на босу ногу. Он чинил старый радиоприемник, ковыряясь в нем отверткой. Ему было на вид лет восемьдесят: лицо — как печеное яблоко, изрезанное глубокими морщинами, а глаза… Глаза были абсолютно черными, молодыми и какими-то пугающе ясными.
— Здрасьте, — я натянул профессиональную улыбку, доставая из рюкзака блокнот и диктофон. — Я из Москвы. Мы договаривались…
— Убери свою машинку, Алексей, — не поднимая головы, хрипло сказал старик. — Батарея у тебя все равно села. А то, что я скажу, на пленку писать нельзя. Только в голову.
Я снисходительно хмыкнул, нажал кнопку «REC» на диктофоне… и осекся. Экран был мертв. Я зарядил его в гостинице до ста процентов ровно час назад. По спине, несмотря на сорокаградусную жару, пополз неприятный холодок. Откуда он знает мое имя? Я представлялся посреднику Сергеем.
— Садись, — Баатр кивнул на перевернутое пластиковое ведро рядом с собой. — Чай будешь? Джомба. Соленый, с маслом. Городским не нравится, но жажду снимает.
Я молча сел. Старик налил мне из побитого термоса густую, мутноватую жидкость в пиалу.
— Вы… вы знаете, зачем я приехал, — начал я, стараясь вернуть себе уверенность. — Меня интересует будущее. Что ждет нашу страну? Мир трещит по швам. Люди напуганы. Все ждут развязки. Сами понимаете, народ уже не знает во что верить.
Баатр отложил отвертку. Он посмотрел вдаль, туда, где дрожало марево над раскаленной землей.
— Мир не трещит, Алеша. Мир линяет. Как змея сбрасывает старую, тесную шкуру. Это больно, шкура трескается с кровью. Вы все смотрите на политиков, на деньги, на ракеты. А смотреть надо на небо и на землю. Идет большая чистка. Гнёзд больно много накопилось.
— Долго она будет идти? — я достал ручку, лихорадочно делая пометки в блокноте.
— До августа двадцать шестого года. В августе всё изменится. Точка невозврата.
— Что случится в августе? Сейчас все только и говорят о каких-то там переменах. Хорошее ждать или плохое? — я попытался вытянуть из него конкретику, ту самую «желтую» сенсацию, которую ждал редактор.
Старик усмехнулся. В его усмешке не было злобы, только бесконечная усталость.
— Вы любите, чтобы все по полочкам. но мир не черно-белый. Нет. В августе 2026 года изменится физика пространства. Воздух станет другим. Люди проснутся одним утром, и увидят, что все, за что они цеплялись, больше не имеет веса. Система, построенная на лжи и выкачивании сил, рухнет в один день. Не от бомб. Она просто перестанет работать, как сломанный приемник. Народ пробудится не от сладких речей или обещаний. Он наконец-то осознает кто и как его водил за нос все эти годы.
— Вы говорите загадками. А то, что у нас в стране необходимы перемены каждый знает. Людям зарплаты не хватает уже просто на еду, а тут ещё новое повешение цен!
Он похлопал ладонью по старому радио. И показал вверх.
— А что будет с Россией? — тихо спросил я. Мой цинизм куда-то испарился. Я сидел на пластиковом ведре посреди глухой степи и чувствовал, что слушаю самую важную вещь в своей жизни.
Баатр замолчал на минуту. Погладил собаку, которая подошла и положила морду ему на колени.
— Россия — это наковальня, Алеша. Нас бьют молотом истории не просто так. Нас куют. Здесь, на этой земле, люди привыкли всё терять. Мы умеем выживать, когда нет ничего. И это станет нашим главным спасением. Когда в августе двадцать шестого года западный мир начнет сходить с ума от потери своих денег, комфорта и иллюзий, когда они будут прыгать из окон от ужаса, что их электронный рай исчез — наши люди просто пожмут плечами, вскопают огород и будут жить дальше.
— То есть хорошего не ждать?
— Как это не ждать. Ещё как ждать. Я же тебе сказал, что все гнезда повыжигают в один день. Правда запах гари ещё долго будет заходить в наши жилища. Но русский народ крепкий. Выдержит и эту напасть.
— А в чём наша ошибка дед Баатр? Почему всегда всё так происходит?
— Излишнее доверие и мелкое любопытство. Видел как боевые петухи дерутся. Так, что кажется будто они всю жизнь ненавидят друг друга.
Я кивнул.
— Да только эти петухи друг друга вообще первых раз видят. А сражаться их заставили те, кто их взрастил. Давал пишу и кров.
— Намёк понял. Можете не продолжать.
Старик повернулся ко мне, и его черные глаза словно прошили меня насквозь.
— Высшие силы сейчас готовят территорию. Россия пройдет через самую сильную боль до этого времени, чтобы скинуть с себя всю гниль. Всю жадность, всё предательство. Те, кто думал только о наживе — побегут или сгинут. Земля их просто выплюнет. Останутся те, кто умеет дышать степью. Кто умеет делиться хлебом. Россия станет ковчегом. Не потому, что мы святые. А потому, что мы разучились бояться пустоты.
— Что мы должны делать сейчас? — спросил я. У меня пересохло в горле. Джомба в пиале давно остыла. — Как подготовиться? Покупать землю? Запасать продукты?
Баатр засмеялся. Сухим, скрипучим смехом.
— Городские… Все бы вам запасать. Душу запасай, Алексей. Учись не врать себе. Учись прощать. В 2026 году выживут не те, у кого бункер глубже или тушенки больше. Выживут те, у кого психика гибкая. Те, кто не сойдет с ума, когда небо на три дня поменяет цвет, а старые законы перестанут работать. Держитесь за свои семьи. Вспоминайте свои корни. Говорите с мертвыми предками — они сейчас стоят за вашей спиной и держат оборону.
Он вдруг протянул свою жесткую, мозолистую руку и коснулся моей груди, там, где сердце.
— Ты приехал за сказкой, Алеша. А нашел зеркало. Возвращайся домой. Уволься с работы, где ты каждый день врешь людям, что всё хорошо и стабильно. Времени — до августа. Дальше пощады не будет ни для кого.
Обратно я ехал в полном молчании. Навигатор так и не включился, но я каким-то чудом выехал на нужную трассу.
Я остановил машину на обочине. Вокруг шумела ночная калмыцкая степь, над головой висели огромные, близкие звезды. Я достал свой блокнот с записями. Полистал страницы, где торопливым почерком были выведены слова про «наковальню», «август 2026-го» и «смену неба».
А потом я порвал блокнот на мелкие куски и пустил их по ветру.
Будь что будет, а с работы я уволился. Мне надоело врать людям!
Спасибо за внимание!