У одного из самых заметных режиссеров своего поколения Данила Чащина сегодня редкая свобода: он одинаково уверенно чувствует себя в театре и в кино, работает с классикой и современным материалом, собирает главных молодых звезд индустрии на одной сцене и не боится неожиданных художественных решений. В конкурсе фестиваля сериалов «Пилот», который завершился в Иваново 21 июня, он представил мелодраму о бальных танцах «Джайв». За внешней легкостью жанра — история о внутреннем выборе человека. Перед показом Данил Чащин рассказал «Известиям», почему персонажу должно быть неудобно, зачем он сосредоточил действие «Карениной» в поезде, как современные треки помогают услышать Толстого, а также о правиле мыть полы после каждой премьеры и пацанчиках из Тюмени.
«Ирония в том, что я сам вообще не танцую!»
— «Джайв» про одержимость победой. Тебе лично это знакомо?
— Да. С детства у меня была страсть к футболу, но, к сожалению, я не был талантливым игроком. Искусство требует жертв, но не от всех их принимает. Моих жертв не принял футбол. Потом появился театр, и здесь всё совпало — страсть и результат.
Когда я создаю спектакль или фильм, для меня важен процесс, а не победа любой ценой. Если он не складывается, мне легче пережить провал с людьми, которых я люблю, чем успех с теми, кому руку потом не пожму. Я предпочитаю работать с теми, кого мне хочется обнять, и в атмосфере, где все получают удовольствие и чувствуют себя частью семьи, братства. Так не везде. Часто люди переходят границы, чтобы достичь результата.
— А какие границы ты ни за что не перейдешь?
— Унижение человека. Я знаю примеры, когда ради результата актера доводят до такого состояния, что потом он ходит к психологу. Эти методы насильственные и деструктивные, и они мне кажутся странными.
Педагоги говорили: «Актеру должно быть неудобно». Я эту фразу никогда не понимал. Неудобно должно быть персонажу. Именно его нужно бросать в сложные обстоятельства, где есть конфликты и препятствия. Герой проявляется, преодолевая трудности, и именно за этим интересно наблюдать.
— Ты представил «Джайв» на фестивале «Пилот» совместно с Okko и «Средой». Как этот проект стал частью твоей фильмографии?
— Я театральный режиссер, у меня больше 30 спектаклей. А в кино я всего пять лет, и все мои работы сняты с продюсером Иваном Самохваловым. Каждый раз, когда он предлагал мне очередной проект, мне казалось, что это не мой материал. И когда он прислал историю про бальные танцы, я тоже сказал: «Вань, ну где бальные танцы и где я?»
Но потом прочитал сценарий и понял, что это история в чем-то и про меня. Это про человека и творчество. Мы часто убегаем из реальности. Герои «Джайва» — в мир блеска, автозагара, вечного лета. Это их Нарния. И мы задаем вопрос «Где проходит граница между творчеством и реальной жизнью?» Один персонаж даже произносит, перефразируя Василия Уткина: «Вы думаете, мы тут танцы танцуем? Мы тут жизнь живем».
Кстати, когда я сказал маме, что снимаю сериал про бальные танцы, она напомнила, что в детстве я сам ими занимался. Я ответил: «Я?!» Она скинула детские фотографии. Я этого не помню! Видимо, память стирает травмирующий опыт (смеется).
— Мы знаем зарубежные примеры фильмов про танцы, например франшизу «Шаг вперед». В России подобное снимают мало. Имея опыт работы с таким материалом, понимаешь почему?
— В бальных танцах очень выразительный язык — без слов, только с помощью движений можно рассказать о нежности, страсти, ревности. Но это очень сложно. Я мечтал, что на кастинге найду артистов, которые одинаково хорошо играют и одинаково хорошо танцуют, но в итоге мой план провалился.
Актеры научились танцевать — и научились хорошо. Но для того, чтобы исполнять сложные хореографические элементы на профессиональном уровне, нужны годы тренировок. У танцоров работает всё тело вплоть до мизинца — это то, что нарабатывается годами. Поэтому в итоге у нас одни — играют, другие — выполняют самые сложные технические элементы.
Ирония в том, что я сам вообще не танцую! Ни на дискотеках, ни на корпоративах — у меня огромная проблема с координацией. Максимум могу подурачиться с дочкой. И когда на площадке надо было показывать актерам какое-то движение, это всегда вызывало смех (смеется).
— Раз можно снять в кино и танцора, и блогера, как сейчас нередко происходит, необходимо ли вообще актерское образование?
— Я не вижу в этом тенденции. Непрофессионал может хорошо работать в кадре, если играет самого себя. Часто у блогеров именно такие роли — они находятся в коридоре своих возможностей. Если говорить о большем, я за образование.
Есть известная фраза Аль Пачино: «Я не из Голливуда, я — из Станиславского». Почему эту систему знают во всем мире? Потому что она работает. У тех, кто ею владеет, есть определенная техника и умение не ждать вдохновения, а вызывать его.
«Не хочется снимать в тишину»
— Игорь Золотовицкий сыграл в твоей «Улице Шекспира» цыганского барона Червоню. Недавно его работу отметили ТЭФИ в категории «Лучший актер сериала». До этого проект попал в топ-100 Российского рейтинга сериалов «Медиалогии» за 2025 год. Ты за подобными вещами следишь?
— Вообще, да. Мне важно, чтобы проект дошел до зрителя и вызвал реакцию. Не хочется снимать в тишину. Вот на «Пилоте» мы показываем «Джайв», и мне интересно прочитать, что про него напишут. Премьера — это волнительный момент, и важен фидбэк.
— А бывает, что критика задевает?
— Да, бывает. Я не люблю жесткую хамскую критику — не считаю ее целительной. Я за ту, в которой есть соучастие и включение в материал. Горькая правда имеет право на существование, если в ней есть любовь и уважение к авторам, о работе которых идет речь. В этом смысле мне нравится фраза: «Жестокая правда без любви есть ложь». В случае со спектаклем — я три месяца воюю с глаголами, запятыми, смыслами, вылезаю весь перебитый, а мне говорят: «Ты вообще не там воевал, и всё, что ты делаешь, впустую».
Сейчас мои работы становятся заметнее — в том числе для хейтеров, которые стреляют на звук. У меня к этому отчасти философское отношение, с иронией, хотя я могу первое время переживать. При этом интеллектуальная критика мне приятнее, чем глупая похвала. За такую я благодарен — она помогает разбираться и расти.
Еще у меня есть правило: после премьеры — неважно, успешной или нет — нужно вымыть дома полы. Это мой лайфхак, и он работает.
— Это что-то вроде медитации?
— Да, и голову освежает. Когда тебя жестко поругали — помогает расслабиться, а когда похвалили — не зазнаваться и не останавливаться. Страшно сказать себе: «Я всего достиг».
«Театры переполнены молодой публикой»
— У тебя сейчас с успехом идет «Каренина» — современное прочтение. Почему ты сосредоточил всё действие в поезде?
— На что я обратил внимание: мы привыкли воспринимать Анну Каренину взрослой женщиной, но на самом деле это молодая девушка, которая решается на самоубийство. Казалось бы, грех жаловаться — у нее есть всё: известный муж, достаток, прекрасный ребенок. Но внутри — пустота. Почему, если «дом стоит, свет горит», человек перестает видеть смысл? Мне кажется, проблема Анны в отсутствии будущего. Ее жизнь расписана на годы. Поэтому спектакль называется не «Анна Каренина», а «Каренина»: окружающие видят в ней только жену Каренина, а она пытается отстоять свою субъектность — быть просто Анной.
Меня вдохновил клип Joji Run — идея бесконечного замкнутого пространства. Герой просыпается на заднем сиденье лимузина и долго пробирается вперед, пытаясь найти выход. У нас поезд. Он несется вперед, но ты остаешься на месте внутри замкнутой системы. Это своего рода лабиринт, лимб, в котором находится Каренина. Она будто потеряла свою природу. Какой смысл в этом поезде? Куда он мчится?
Кроме того, я увидел параллели. Когда ставишь Толстого, важно изучить его биографию. Его жизнь тоже закончилась на железнодорожной станции — Астапово, и мы это обыгрываем.
— В спектакле яркий актерский ансамбль — Анастасия Уколова и Ангелина Стречина, Антон Филипенко и Дмитрий Чеботарев, Полина Денисова и Полина Гухман. Это способ привлечь молодого зрителя, который считает, что театр — развлечение для взрослых?
— В государственных театрах есть труппа, и часто бывает так, что выбираешь исполнителей главных ролей, а остальные — система компромиссов, когда кого-то нужно задействовать, потому что у него давно не было работы. В агентстве, с которым я работаю, и в Театре Наций этого нет. Я могу использовать вообще всех актеров, которых знаю.
Это моя боль, что театр воспринимают «искусством родителей», но сейчас это меняется. Я знаю, что видео с «Карениной» расходятся в соцсетях и привлекают новых зрителей. Для меня это большая гордость. Я не только про свои спектакли говорю — это тенденция: театры переполнены молодой публикой.
— Я как раз впервые увидела отрывки из этого спектакля в соцсетях, но, когда пришла, снимать запрещали.
— Наверное, у продюсеров есть свои опасения насчет спойлеров. Но я бы на самом деле поднял эту тему. Я не вижу проблемы в том, что кто-то опубликует на своей странице короткое видео. Тем более я знаю, что многие хотят это сделать (смеется). Ты тоже хотела?
— Да, но не стала нарушать правила. А какие еще способы привлечения молодежи в театр ты видишь?
— Всё зависит от материала. Например, в «Карениной» мне нравится использовать современные треки. Не случайно в спектакле звучит Nirvana, ТРАВМА. Я вижу в этом сочетание несочетаемого. У Шекспира есть такой сонет: «Не поискать ли мне тропы иной, приемов новых, сочетаний странных». В этом рождается энергия и объем.
Казалось бы, как эта история связана со мной, с сегодняшним днем? Она о событиях, которые произошли много лет назад, о людях, которых уже нет и которые говорят на другом языке. Но когда включают современный трек, происходит сцепка. Музыка эмоционально воздействует на человека, причем не на разум, а попадает сразу в сердце. Так выстраивается мостик между персонажами и зрителями.
Но это не универсальный прием. В спектакле «Последнее лето» у меня этого нет. А в «Причале» по сценарию Геннадия Шпаликова звучит Таривердиев, потому что он должен был писать музыку к этому киносценарию. Для Шекспира смерть — не событие, а для Шпаликова капля дождя — событие. И от этого очень сильно зависит музыкальное сопровождение.
На то она и классика, что каждый раз находишь в ней новые смыслы. Мы же именно за этим приходим в театр. Сюжет мы и так знаем — вишневый сад продадут, ревизор приедет, Ромео и Джульетта не спасутся. Но нам интересно, как это сыграет конкретный артист, как это поставит именно этот режиссер. И мы удивляемся тому, как по-новому это может звучать.
«Нужно встать с трубы и пойти навстречу мечте, а не за пивом»
— В твоих работах так или иначе появляется образ дома. В «Карениной» — это тюрьма для Анны, из которой она пытается вырваться. «Джайв» начинается с побега героя из глубинки на поезде. В «Улице Шекспира» и в «Райцентре» герои возвращаются домой, где им надо разобраться с проблемами прошлого. Сколько в этом личного?
— Интересно, я так глубоко не копал… Хотя копал. Я из пригорода Тюмени, рос в криминальном районе. У меня всегда было желание оттуда уехать. Но это мой дом, и с этим парадоксом я живу.
Есть такая строчка: «Печальная страна, а в ней твое окно». Из моего окна не открывались красивые пейзажи. Но когда я теперь возвращаюсь, смотрю в него, понимаю, что оно мое, другого у меня не было, и это то, что делает меня мной. В фильме «Магнолия» звучит фраза: «Ты можешь покончить с прошлым, но прошлое с тобой не покончило». Оно догоняет, потому что ты из этого состоишь. И в «Улице Шекспира» эта идея особенно четко проявляется.
— Правда, что у тебя было прозвище?
— Во дворе меня звали Губа — из-за больших губ. А в городе — Мэрилин. Однажды я сделал смешную пародию на Мэрилин Монро, и прозвище прижилось.
— Тяга к творчеству появилась еще тогда?
— Возле моего дома есть труба — теплотрасса. Там всегда собирались пацаны, пили пиво, и я был среди них. Год назад я приезжал в Тюмень. Фишка в том, что эти ребята там всё еще сидят, будто и не уходили. Кто-то отсидел. Они прошли какой-то путь и на эту трубу вернулись. Снова задали мне вопрос, который я когда-то уже слышал: «На пиво не выручишь?»
В какой-то момент нужно встать с трубы и пойти навстречу мечте, а не за пивом. Прошлое не исчезнет, но с ним можно работать. В моем случае — через творчество.
Недавно мне скинули фотографию с конференции, где представляли новый слоган: «Тюмень — город, где начинается путь». На слайде было две фотографии — Собянин и я (смеется). Для меня в этом есть правда. Это земля, которая дает старт.
— При тебе Москва тоже похорошела — культурная. Как изменилось твое отношение к родному городу?
— Когда я только приехал в столицу, мне было немного неловко говорить, что я из Тюмени. Это как пьющий батя — у тебя вроде другого нет, он тебе жизнь подарил, но перед пацанами как-то неудобно. Но теперь я всегда говорю, что я из Тюмени. Мне есть чем гордиться.