23 июня 2012 года. Владивосток. Теплый летний вечер медленно тонул в неоновых огнях порта, а в воздухе висел тяжелый запах соли, рыбы и дизельного выхлопа. Михаил Попков, сорокавосьмилетний бывший милиционер с улыбкой, которую коллеги когда-то называли «Миша-Улыбка», сидел за рулем только что купленной подержанной Toyota. Он перегонял ее в Ангарск — домой, к жене, к привычной жизни охранника и могильщика-душителя по совместительству. Ничего не предвещало беды. Или так ему казалось…
В зеркале заднего вида мелькнули синие вспышки. Патруль. Обычная проверка документов. Попков спокойно заглушил двигатель, вышел из машины и протянул права. Лицо его оставалось доброжелательным, с легкой улыбкой. Он знал, как выглядеть своим. Двадцать лет он был «своим» — в форме, с кобурой, с правом останавливать кого угодно на ночных трассах Иркутской области.
— Михаил Викторович? — спросил старший наряда, глядя в планшет. Голос звучал ровно, но в глазах уже читалось что-то иное. Не любопытство. Уверенность.
Попков кивнул. Улыбнулся. В следующую секунду на него надели наручники. Без криков, без борьбы. Он просто поднял руки, как будто это была обычная процедура. «Я все понял», — тихо сказал он, когда его сажали в машину. Ни страха, ни удивления. Только легкая усталость человека, который наконец-то снял маску после долгого спектакля. А маска была идеальной. Или почти идеальной.
Двадцать лет назад, в 1992-м, младший лейтенант Попков начал свою вторую жизнь. Днем — дежурный в отделении милиции №1 Ангарска, добрый, улыбчивый, всегда готовый помочь. Ночью — Ангел Смерти. Он высматривал женщин на улицах, в барах, на остановках. Тех, кто выпил. Тех, кто был «порочен», как он потом объяснит следователям. Среднего роста, полноватые, от пятнадцати до сорока. Он подвозил их на служебной машине или на своей, предлагал «подбросить до дома». А потом сворачивал в лес у Сибирского тракта.
Топор. Нож. Отвертка. Шило. Иногда — удавка из шарфа. Иногда — все сразу. Он насиловал, а потом убивал. Медленно. С наслаждением. Тела бросал в кустах, в канавах, в лесополосах. Одну сжег. У другой вырезал сердце. Одну оставил живой — она выжила, но сошла с ума от ужаса. Еще двоих тоже оставил дышать. Три выживших. Девяносто один убитый. Девяносто женщин и один милиционер, которого он зарезал в 1999-м просто потому, что тот оказался не в то время и не в том месте.
Он убивал, пока не заболел. Запущенная венерическая инфекция сделала свое дело. Импотенция. «Я больше не мог», — скажет он позже, спокойно, как будто речь о сломанном автомобиле. И перестал. Ушел из милиции в 1998-м, работал охранником, рыл могилы. Жил обычной жизнью. Улыбался…
Но прошлое не отпустило. В марте 2012-го следователи СКР возобновили старое дело. Генетический материал, собранный еще в 2003-м с тел жертв, наконец-то нашел хозяина. ДНК Попкова совпала. Совершенно случайно — он когда-то сдавал анализы по другому делу. Обычная рутина. И вот — Владивосток, 23 июня.
В кабинете следователя он не стал играть в молчанку. Сел, сложил руки на столе и начал рассказывать. Спокойно, подробно, почти с удовольствием. О каждой. О том, как выбирал. Как убивал. Как возвращался домой и ложился рядом с женой, будто ничего не было. Он признался сразу в десятках убийств. Потом — в еще пятидесяти девяти. Потом — еще. В общей сложности доказали девяносто одно убийство. Следователи подозревают до ста тридцати шести. Он мог быть самым кровавым серийным убийцей в истории России.
Судебные процессы растянулись на годы. Первый приговор — пожизненное в январе 2015-го. Второй — еще одно пожизненное в 2018-м. Третий, четвертый… Каждый раз — дополнительные сроки, которые уже ничего не меняли. Его лишили звания, пенсии, чести, которой, впрочем, у него никогда и не было. Он отбывал в «Черном дельфине», потом этапировали в ИК-6 в Мордовии, более известной как «Торбеевский централ», где находятся такие же как он, приговоренные больше никогда не выйти на свободу. Там он и сидит. Улыбчивый. Спокойный. Иногда дает интервью. Иногда признается в новых эпизодах, просто потому что «вспомнил».
День 23 июня 2012 года для него не стал концом. Это был просто момент, когда занавес наконец упал. Когда улыбка «Миши-Улыбки» превратилась в оскал Ангела Смерти, которого больше не нужно было прятать.
Он до сих пор жив. Пожизненно. В бетонной клетке, где единственное, что осталось, — это воспоминания о лесных тропинках, о запахе крови и о том, как легко было быть невидимым среди своих.
«Ангарский душитель» не умер. Он просто перестал убивать. Не потому, что больше не мог, а потому что его, наконец, поймали. И кто знает, о скольких загубленных жизнях он еще вспомнит?
Александр ПАРХОМЕНКО