В 1586 году посреди Тихого океана умирает корабельный cirujano barbero Агустин Санчес, брадобрей-хирург галеона San Martín. Умирает без завещания, в водах Филиппинского архипелага. Через несколько месяцев, когда судно доберётся до Акапулько, всё его имущество — книги по медицине, инструменты, личные вещи — будет продано с аукциона. Опись этого аукциона сохранилась в Архиве Индий в Севилье. Это один из редчайших документов, позволяющих заглянуть в будни человека, чья жизнь проходила между деревом палубы и парусиной неба.
Но что это была за жизнь? Моряк просыпался в темноте от голоса юнги, мальчишки лет десяти, выкрикивавшего слова молитвы. Он лежал в гамаке, подвешенном к балкам орудийной палубы. Вокруг ещё сотня таких же гамаков. Воздух спёртый, пахнет трюмной водой, пенькой, немытыми телами и отсыревшей шерстью. Ему отведено пространство, сравнимое по площади с крышкой сундука. Это и есть его мир на ближайшие несколько месяцев.
Корабль как город
Испанский галеон середины XVI века — это не просто судно, а плавучий город с населением от полутораста до четырёхсот душ. На 500-тонном галеоне, стандартном для атлантических переходов, помещалось около восьмидесяти человек парусной команды и до ста двадцати солдат с офицерами. Сверх того — купцы, слуги, миссионеры, правительственные чиновники, а также лошади, куры, овцы, козы, а иногда и коровы. И корабельный кот — обязательный член экипажа, чьё присутствие требовалось Барселонским морским кодексом 1494 года. Если крысы уничтожали груз, а кот на борту отсутствовал, капитан платил из своего кармана.
Галеон нёс три или четыре мачты: фок и грот с прямыми парусами, бизань с косым латинским. Корпус — дубовый киль, сосновые мачты, обшивка из твёрдых пород. Соотношение длины к ширине к осадке — четыре к трём к одному, то есть длиннее и уже, чем средневековые карраки. Это давало ход и устойчивость. Но устойчивость — понятие относительное: в шторм даже 500-тонный корабль швыряло как щепку.
Палуб несколько. Сверху располагался ют, командная палуба для офицеров. За ним шли шканцы, где работали капитан и пилот. Центр корабельной жизни — главная палуба. Под ней, на орудийной палубе, спала команда. Ещё ниже темнели орлоп-дек и трюм, царство крыс, гнилой воды и бочек с припасами.
На носу стоял бак с якорным шпилем и колоколом. Там же находились «головы» (heads), корабельный гальюн: решётчатый настил над водой, куда моряки ходили справлять нужду. Отходы падали прямо в море, волны омывали корпус. Туалетной бумаги не существовало в принципе — использовалась общая для всех пеньковая тряпка на верёвке, которую после употребления «полоскали» за бортом. В шторм к гальюну не подходили: волна могла смыть человека за борт. Вместо этого опорожнялись в вёдра, а то и просто в трюм.
Кто здесь главный
На испанском галеоне не было единоначалия в привычном смысле. Верховная власть принадлежала capitán, однако он был солдатом, а не моряком. Его задача состояла в обороне судна. Часто эта должность оказывалась почётной: capitán мог быть просто знатным пассажиром, которому оказали любезность. Реальным командующим парусной командой был maestre — штурман-администратор, отвечавший за судоходность, припасы, финансы и всю документацию.
Рядом с maestre стоял piloto, навигатор. Средний возраст пилота переваливал за сорок. Он должен был знать море, звёзды, повадки ветра и животных; уметь читать береговую линию и предсказывать шторм по цвету неба. Он работал с астролябией, посохом Якова и компасом, самым ценным прибором на судне.
За ними следовали те, кто держал корабль в рабочем состоянии. Contramaestre, боцман, передавал приказы команде свистком с полуюта, ведал грузом и такелажем. Despensero, стюард, отвечал за провизию и пайки. Codestable командовал орудиями. К ним примыкали мастеровые — плотник, бондарь, конопатчик, — а также писарь, священник и хирург.
Рядовые делились на три ступени. Marineros, матросы, в среднем двадцати восьми — двадцати девяти лет, составляли костяк команды. Grumetes, ученики-подростки, служили «бортовыми мальчиками для битья»: любой матрос мог сорвать на них раздражение. Pajes, юнги, попадали на борт с семи-восьми лет.
Юнги часто оказывались сиротами с улиц Севильи, Мехико и Манилы. Они чистили палубу, разносили еду, переворачивали песочные часы каждые полчаса и пели молитвы при смене вахты. В двадцать лет, если выживал, grumete получал аттестацию как полноценный marinero.
Канониры часто не были испанцами: немцы, фламандцы, итальянцы. Позже испанская корона стала целенаправленно привлекать андалусийцев и басков. На манильских галеонах ситуация была ещё пёстрее: менее трети экипажа составляли испанцы, остальные — индио с Филиппин и из Юго-Восточной Азии, считавшиеся отличными мореходами.
Время в четыре склянки
Время на галеоне измеряли песочными часами. Каждые полчаса юнга переворачивал склянку и бил в колокол. Экипаж разбивался на три смены, и каждая стояла по две четырёхчасовые вахты в сутки. Первая смена заступала на guardia de prima, с восьми вечера до полуночи. Вторая брала guardia de modorra, «дремотную», с полуночи до четырёх утра: самые холодные и глухие часы. Третья несла guardia del alba, рассветную, до восьми утра. Затем цикл повторялся.
Утро начиналось с молитвы. Затем наступало время приборки. Верхние палубы драили каждое воскресенье перед богослужением голышом — бруском песчаника. Конопатили швы между досками: просмолённую пеньку забивали в щели конопаткой. Бондарь проверял бочки. Плотник латал всё, что сломалось. Трюмная помпа работала постоянно: деревянные суда текли всегда, и в трюме скапливалась зловонная смесь морской воды, отходов и гниющих остатков.
Самая опасная работа — паруса. Чтобы убрать или зарифить (уменьшить площадь) парус, матросы поднимались по вантам на реи, иногда на высоту тридцать метров над палубой. Под ногами качались перты, верёвочные подножки. Одно неверное движение — и ты в море. Если вода холодная, жить оставалось несколько минут. Спасательных операций практически не проводили: спустить шлюпку в открытом море было почти невозможно, а ради одного матроса никто не стал бы останавливать судно. Ночью, в шторм, когда паруса требовалось убрать немедленно, матросы работали в полной темноте, на ощупь, онемевшими от холода пальцами.
Что ели и что пили
Основа рациона — корабельный сухарь, bizcocho. Готовился он из муки грубого помола с водой, без соли и дрожжей, и выпекался трижды, до каменной твёрдости. В сухом виде мог храниться годами. Беда была в том, что ещё до погрузки в сухари забирались хлебные жуки-точильщики (Stegobium paniceum). В тёплом влажном климате они размножались стремительно. Матросы стучали сухарём по столу, чтобы вытрясти личинок, или размачивали его в вине.
Ежедневный рацион испанского моряка составлял примерно 900 граммов хлеба или сухаря, около 0,7 литра вина и примерно полтора литра воды. По воскресеньям и четвергам добавлялось около 170 граммов бекона либо 55 граммов риса. По понедельникам, средам, пятницам и субботам — столько же сыра или бобов. Плюс менестра, густая похлёбка из бобов, чечевицы и риса. Оливки, чеснок и лук прибавляли витаминов — благодаря этому испанский рацион был несколько здоровее, чем у североевропейских моряков.
Мясо хранили в бочках с крепким рассолом. Процесс засолки шёл строго: сухая соль, затем пятидневное вымачивание для удаления крови, укладка в бочки с крупной морской солью, заливка рассолом такой крепости, чтобы всплывало яйцо. Солонина получалась жёсткой и часто прогоркала. Свежее мясо бывало лишь в первые дни рейса или от забитой на борту скотины.
Вода хранилась в деревянных бочках в трюме и портилась быстро: становилась «солоноватой», зловонной, насыщенной дубильными веществами из древесины. Её брали из расчёта на три месяца пути. Когда вода заканчивалась или протухала, спасались вином: около литра в день на человека, даже для юнг. Вино служило не роскошью, а необходимостью — оно меньше портилось, отчасти перебивало дурной вкус воды и давало силы.
Цинга и другие убийцы
Между плаванием Колумба и серединой XIX века от цинги погибло более двух миллионов моряков. Это больше, чем штормы, кораблекрушения, боевые действия и все прочие болезни вместе взятые. Судовладельцы исходили из того, что половина экипажа не вернётся из крупного рейса. Как писал историк Стивен Браун, цинга определила судьбу целых наций: тот, кто находил средство от неё, получал преимущество в борьбе за морское господство.
Болезнь начиналась с вялости, настолько сильной, что люди считали лень причиной, а не симптомом. Затем приходила боль в суставах, опухали конечности, появлялись синяки от малейшего прикосновения. Дёсны становились губчатыми, зубы шатались. Старые раны открывались заново. Начинались внутренние кровоизлияния. Смерть наступала от кровоизлияния в сердце или мозг. Безымянный хирург с английского корабля описывал, как каждый день вырезал ножом омертвевшую плоть из собственных дёсен. Для полоскания рта он использовал мочу — к этому средству прибегал ещё португальский мореплаватель Васко да Гама, столкнувшийся с цингой на полвека раньше.
Английский хирург Джон Вудалл рекомендовал цитрусовые против цинги ещё в начале XVII века, но британский флот начал применять это лишь к концу XVIII. Испанские моряки имели некоторое преимущество за счёт чеснока и лука в рационе, однако на транстихоокеанских переходах (Манила — Акапулько, до шести месяцев) цинга косила всех.
Кроме цинги палубу опустошали тиф (его называли «корабельной лихорадкой»), дизентерия, малярия, жёлтая лихорадка, оспа. В скученности нижней палубы, где на человека приходилось чуть больше места, чем занимает гроб, болезни распространялись мгновенно. Крысы, блохи, вши, тараканы и клопы переносили заразу. Общая тряпка в гальюне становилась идеальным путём для холеры и тифа.
Корабельный хирург чаще всего был cirujano barbero, брадобреем-хирургом, а не университетским врачом-латинистом. Он умел пускать кровь, вправлять переломы, выдирать зубы, вскрывать гнойники и ампутировать конечности. Ампутация проводилась без наркоза и антисептиков, пилой и ножом, в тесном помещении на качающейся палубе. Примерно каждый третий после неё не выживал, но другого выхода не было: гангрена убивала вернее.
Вера в деревянном храме
Испанский галеон XVI века был глубоко католическим пространством. На борту обязательно присутствовал капеллан. Утренние и вечерние молитвы входили в распорядок дня. При смене вахты юнги пели псалмы и литании, а экипаж отвечал хором. Каждое воскресенье проводилось богослужение. Каждый вечер зачитывали основные молитвы и догматы веры. После ночной вахты юнга выкрикивал «Buenos Dias», и все отзывались молитвой.
Покровительницей испанских моряков считалась Дева Кармен, Богоматерь горы Кармель, она же Stella Maris — Звезда Морей. В 1587 году папа Сикст V официально утвердил морское почитание Девы Кармен. Судовые журналы пестрят записями о явлениях Девы во время штормов и чудесных спасениях.
Суеверия были неотделимы от веры. Пятница, день распятия, считалась несчастливой для выхода в море. Под основание грот-мачты клали серебряную монету на удачу. Красное небо поутру предвещало шторм, а красный закат — ясную погоду. Альбатроса убивать запрещалось: верили, что в нём душа погибшего моряка. Свист на борту был под запретом — насвистишь ветер, а ветер в море шутить не любит. Печатную страницу не уничтожали, ведь каждый был неграмотен и не мог проверить, не из Библии ли она. Огни святого Эльма на мачтах, электрические разряды, считались знаком защиты святого Эразма, покровителя навигаторов.
Наказание плотью
Дисциплину на галеоне поддерживали сурово. Самый распространённый инструмент — «кошка-девятихвостка», плеть с девятью узловатыми концами. Провинившегося привязывали к мачте и пороли на виду у всего экипажа. Узлы вырывали куски плоти. После экзекуции в раны втирали соль: это усиливало боль и, как тогда считалось, помогало заживлению.
Килевание, голландское изобретение, применялось за особо тяжкие проступки. Осуждённого протаскивали на верёвке под килем. Корпус, обросший ракушками и моллюсками, вспарывал кожу до костей. Если наказанный выживал, его часто килевали повторно, когда считали урок неусвоенным. Голландский флот запретил килевание лишь в 1750 году, британский — в 1720-м.
Повешение на ноке рея полагалось за мятеж или убийство. «Хождение по доске», растиражированное книгами и фильмами, в реальности почти наверняка не практиковалось. На испанских кораблях существовал и свой набор взысканий: за сквернословие и богохульство наказывали вплоть до телесных мер. Азартные игры формально запрещались, однако испанский конкистадор Эрнан Кортес в инструкциях для флота писал, что «морскому воинству потребно какое-то развлечение», и разрешал умеренную игру под надзором.
Действовало и своеобразное наказание для лжецов: первого, кого уличали во лжи в понедельник, объявляли у мачты и на неделю отправляли чистить гальюн.
Одежда и сундук
Никакой униформы в XVI веке не существовало. Моряк одевался в то, что было практично: шерстяная рубаха с капюшоном, шерстяные бриджи до колен, длинные шерстяные чулки, вязаная шапка. Обувь имелась, но на палубе и в снастях большинство ходило босиком — мокрая древесина и верёвки требовали максимального сцепления.
Всё имущество моряка помещалось в морской сундук. Он же служил столом, стулом и банком. Внутри лежало до шести смен одежды (шерсть в морской сырости изнашивалась за полгода), постельные принадлежности — матрас, одеяло, подушка, — а также нож, главный инструмент моряка, и иглы с нитками. Некоторые держали в сундуках книги: Библию, молитвенники, навигационные тексты. Грамотные моряки имели письменные принадлежности. Встречались компасы, квадранты, а также музыка: скрипки, флейты, дудки.
Одежда была главным имуществом моряка. Общая стоимость пожитков редко превышала десять фунтов. Многие пропивали и проигрывали последнюю рубаху. Судовой казначей продавал одежду в кредит под грабительские проценты, и матросы влезали в долги, которые вычитались из будущего жалования.
Сколько это стоило
Рядовой матрос на испанском флоте конца XVI века получал около полутора тысяч мараведи в месяц. Пикинер в тех же экспедициях зарабатывал 900 мараведи, аркебузир — 1200, городской ремесленник на берегу — больше любого из них. Юнгам платили от пятисот до шестисот шестидесяти шести мараведи. Пилот мог рассчитывать на сорок-пятьдесят тысяч за полный рейс туда-обратно. Капитан получал вчетверо больше матроса. Но жалование не было главным. Главным стимулом служило личное грузовое место: матросу полагался небольшой объём в трюме, куда он загружал собственные товары для перепродажи. Именно частная торговля, а не жалование, давала шанс заработать.
Выплаты производились единовременно по окончании рейса. Вперёд выдавали аванс за четыре месяца. Если корабль погибал, жалование пропадало. Если рейс затягивался, моряк оставался без денег, но с долгами перед судовым казначеем.
Свободные часы
Когда вахта заканчивалась и палуба была выдраена, моряк мог немного выдохнуть. Играли в карты и кости, несмотря на все запреты. Игр существовало множество: малилья, синкильо, тресильо, вейнте-и-уна, флор, ренегадо и десятки других. Когда карт не оказывалось, их делали из кожи барабанов или листьев растения копей (Clusia). Ставили на кон кур, выигранных или украденных. После череды проигрышей богохульствовали и попадали под церковное взыскание. Архивы испанских церковных судов полны дел о моряках, которые «отреклись от Бога и Девы, потому что проиграли пять партий подряд».
Пели. Рабочие песни, shanties, задавали ритм при подъёме якоря или выбирании фалов: запевала выкрикивал строку, команда отвечала хором. Вне работы звучали forebitters, песни для души. На судно специально брали скрипачей и флейтистов. Танцевали хорнпайп, матросский сольный танец, и джигу.
Резали по кости и дереву, плели узлы, мастерили модели кораблей. Рассказывали истории: о штормах, в которых выжили, о землях, где бывали, о женщинах в портах. Многие курили — табак из Нового Света уже начал распространяться по флотам.
Огонь и вода
Самый страшный враг деревянного корабля — не вражеское ядро, а искра. Пожар на борту означал практически гарантированную гибель. Поэтому на ночь и в бою камбузный огонь гасили. Готовили на жаровне, установленной на слое песка и камней под баком. Свечи и лампы находились под строгим контролем. И всё равно корабли горели. Взрывались пороховые погреба. Тлеющий фитиль, опрокинутая лампа, искра из трубки — и судно превращалось в плавучий костёр.
Если не пожар, то шторм. Девяносто один процент всех испанских кораблекрушений — жертвы погоды, а не рифов и не пиратов. Ураган 1715 года у берегов Флориды уничтожил десять судов с сокровищами и унёс жизни около тысячи человек. В 1554 году три корабля Серебряного флота разбились в двух с половиной милях друг от друга у побережья Техаса. Выжившие выбрались на пустынный берег, где их ждала смерть от голода и жажды.
В бою испанский галеон полагался на свою мощь: до полусотни орудий, в основном полукулеврины, высокие надстройки для стрелков, серповидные лезвия на реях, рубившие вражеский такелаж. Но английские морские псы вроде Дрейка и Хокинса делали ставку на скорость и манёвренность. В 1579 году Дрейк захватил галеон Cacafuego, выстрелив цепным ядром по бизань-мачте и лишив испанца хода.
Однако грабежи и бои случались редко. Главными причинами смертей оставались цинга, тиф и сам океан.
Конвой длиною в океан
С 1543 года испанские сокровища перевозились системой конвоев, известной как Carrera de Indias. Ежегодно отправлялись два флота: один шёл в Веракрус, в Новую Испанию, другой — в Картахену и Портобело, в Тьерра Фирме. Товары из Азии приходили через Манильский галеон: с 1565 года он совершал ежегодный рейс из Манилы в Акапулько, в среднем шесть месяцев пути. Азиатский шёлк, фарфор, пряности пересекали Тихий океан, затем сушей через Мексику попадали в трюмы атлантических галеонов.
Конвой шёл «en conserva», сохраняя строй. Впереди двигалась capitana, флагман, замыкала строй almiranta. Дисциплина была железной: «Ни одно судно не покидает конвой ни по какой причине, даже для преследования врага. Штраф — 50 000 песо и запрет плавать в Америку на два года». Скорость всей армады определялась самым медленным кораблём.
В Гаване, сердце испанского Карибского моря, оба флота собирались перед обратным броском через океан. Мощные укрепления, гарнизон в шесть тысяч человек, сто восемьдесят орудий — всё ради защиты накопленных за год сокровищ. Двадцать пять тысяч тонн серебра было вывезено в Испанию только к 1600 году. Ежегодный доход испанской короны вырос с тридцати пяти тысяч дукатов в 1516 году до двух миллионов в 1556-м.
Как становились моряками и как переставали ими быть
В моряки попадали по-разному. Классический путь — ученичество с четырнадцати лет. Родители со средствами платили maestre за обучение сына. Девять лет бесплатной службы, и к двадцати трём годам ученик мог рассчитывать на должность помощника капитана или даже самого maestre. Родители без средств тоже могли пристроить сына на корабль, но тогда ему светила лишь доля рядового матроса без надежды на повышение.
Другой путь — сироты с улиц портовых городов. Семи-восьмилетних мальчишек забирали на борт как pajes. Они были собственностью экипажа: «корабельные юнги» обслуживали всех, «личные юнги» — только своего покровителя-офицера. Первые годы превращались в бесконечную череду унижений и зуботычин. Те, кто выживал и доживал до двадцати, становились grumetes.
Существовал и принудительный набор, leva. В Испании действовала sistema de matrícula — реестр моряков, которых могли призвать в любой момент. В Англии людей просто хватали на улицах и отправляли на корабли, не спрашивая согласия.
Чем всё заканчивалось? Цинга, тиф, шторм, бой, падение с реи — любой из этих финалов был вероятен. Если моряк доживал до старости, увечья или болезни делали его непригодным. В лучшем случае ему находилось место в портовом госпитале. В худшем он умирал на улице портового города. Некоторые оседали в колониях, женились и начинали новую жизнь. Многие просто исчезали без следа, как cirujano barbero Агустин Санчес с галеона San Martín, умерший в море в 1586 году, чей сундук с книгами и инструментами был продан с молотка в Акапулько. Океан забирал своё.
Запах, который не забыть
Есть деталь, которую не передают чертежи и картины. Запах. Современники описывали его как «смрад, какой невозможно вообразить». Смесь трюмной воды, мочи, крысиного помёта, гниющих продуктов, мокрой шерсти, сосновой смолы, пеньки, табака, пота, рвоты и гангренозных ран. Вентиляции не существовало: только открытые орудийные порты в хорошую погоду. В шторм порты задраивали, и нижняя палуба превращалась в душное, насыщенное испарениями пространство.
Французские корабли проветривали реже испанских и британских. Французская традиция хранить тела умерших в балласте до католического погребения на берегу добавляла ещё один слой в эту гамму запахов. Неудивительно, что приближение судна можно было почуять за несколько миль по ветру.
Всё это — не фантазия беллетриста. Это реальность XVI века, подтверждённая судовыми журналами, инвентарными описями, хирургическими трактатами, церковными архивами и археологическими находками. Пространство, сравнимое с крышкой сундука, четыре склянки вахты, полтора литра вина и молитва Деве Кармен перед сном. Так проходили дни, месяцы и годы людей, на плечах которых Испания несла свою империю через океаны.