Ташкентская ночь в мае 1985-го была по-южному густой, бархатной и теплой. Воздух, еще не тронутый палящим солнцем грядущего дня, пах остывающим асфальтом, цветущей акацией и чем-то неуловимо тревожным, что всегда витает над военными аэродромами. На летном поле, словно усталая стальная птица, замер Ил-76. Он только что доставил из-за речки, из пылающего Афганистана, очередную партию «груза 200» и «груза 300», в эту ночь самолет доставил тех, кому повезло вернуться. Целыми. Живыми.
Из чрева самолета на трап вышли они. Около сотни молодых парней, чьи лица были еще по-юношески гладкими, но в глазах которых застыла свинцовая усталость и мудрость, не свойственная их возрасту. На них была уже не выгоревшая на солнце «эксперименталка», а новенькая, с иголочки, парадная форма. А на головах, венчая их облик, сидели небесно-голубые береты – символ принадлежности к элите, к десанту. Для них война закончилась. Они были дембелями. Они летели домой.
Двое из них, двое в голубых беретах, не спешили в душный зал ожидания. Их манил этот предрассветный покой. Они вышли на улицу, сели на низкий бетонный парапет у входа в аэровокзал и достали две гитары. Зазвенели струны. Под тихий аккомпанемент над спящим городом поплыли песни. Это были не строевые марши. Это были песни их юности и их войны – про разлуку, про верных друзей, про то, как «в кармане маленьком» есть «два письма» и про то, что «мы уходим с Востока». Их голоса были хриплыми от дорожной пыли и дыма костров, но в них звучала такая искренняя, выстраданная радость жизни, что, казалось, сама ночь замерла в восхищении.
Но эту идиллию нарушил резкий, скрипучий окрик.
— Эй, служивые! А ну-ка прекратили балаган! Прекратить петь! Немедленно вернитесь в помещение!
Из полумрака вынырнул патруль – несколько милиционеров. Для них эти парни были просто нарушителями общественного порядка. Шумят. Мешают. Не подчиняются представителю власти. Они не видели того, что скрывалось за этими песнями. Не видели выжженных кишлаков, не слышали свиста пуль над головой и не знали цены этой тихой радости.
Приказ был отдан в той самой казенной, не терпящей возражений манере. Но он наткнулся на стену.
Десантники медленно повернули головы. В их взглядах не было злобы – лишь холодное, отстраненное удивление существа из другого мира перед суетливой земной суетой. Они не встали. Они просто перестали играть.
— Ты кому приказываешь, командир? – голос одного из них был тихим и ровным.
В следующую секунду мирная тишина взорвалась. Это была не драка уличной шпаны с поножовщиной и криками. Это было короткое, жестокое и пугающе эффективное действие профессионалов. Парни, прошедшие огонь Кандагара и воду горных рек, действовали так же слаженно и безжалостно, как учили их на войне. Удар ногой по руке с дубинкой, подсечка, короткий тычок – и вот уже несколько милиционеров лежат на асфальте, а остальные пятятся назад под ледяным взглядом людей, для которых смерть была ежедневной рутиной.
Обида и ярость захлестнули стражей порядка. Позор был невыносим. Через несколько минут к зданию аэропорта стягивалось подкрепление – около двух десятков сотрудников милиции. Они были злы и жаждали реванша.
Но они опоздали.
Из зала ожидания уже выходили остальные дембели. Они слышали шум, слышали крики своих братьев по оружию. И они бросили свои чемоданы. Сотня парней в голубых беретах молча и неотвратимо вытекала на улицу. Это была уже не компания друзей с гитарами. Это была сила. Это была рота 36-й бригады ВДВ, пусть и без оружия, но готовая стоять за своих до конца.
Схватка была короткой и странной. Милиция не превосходила числом, однако дембелей вела вперед ярость людей, которым нечего терять. Удары сыпались со всех сторон — крепкие кулаки десантников против казенных дубинок. Били сильно, но как-то по-особенному обидно: не по лицу или жизненно важным органам — по спинам и ниже поясницы. Это было унизительное наказание для тех, кто посмел поднять руку на элиту армии.
Казалось, побоище уже не остановить. Но в этот момент сквозь толпу пробился офицер – капитан из той самой 36-й бригады ВДВ, который оформлял проездные документы для своих бойцов.
— Отставить! Прекратить! – его голос перекрыл шум драки.
Он встал между двумя разъяренными группами людей. Он не кричал на своих солдат. Он просто посмотрел им в глаза – своим же парням, таким же десантникам.
— Братцы... Хватит крови. Вы же домой летите... К матерям своим летите.
И что-то дрогнуло в глазах дембелей. Ярость схлынула так же быстро, как и нахлынула. Осталась лишь глухая усталость.
— Мы просто пели песни... – глухо сказал кто-то из них.
Капитан повернулся к милиционерам:
— Уходите. Все уходите.
Он снова посмотрел на своих:
— Идите в зал. Ждите свои рейсы. Я здесь буду.
Милиция отступила, унося своих побитых товарищей. Дембели молча развернулись и так же молча пошли обратно в здание аэровокзала. Они снова стали просто парнями в форме, ждущими самолета домой.
Инцидент замяли. О нем не писали газеты. Но еще долго в Ташкенте из уст в уста передавали эту историю: о том, как сотня дембелей-десантников чуть не устроила бойню в аэропорту с местной милицией за право спеть свои песни под гитару на рассвете майского дня 1985 года.