На этой неделе разговор с детьми начался совсем не с апостолов.
Мы шли с дочкой, и она вдруг спросила:
– А зачем нужны заповеди?
Я стала объяснять через то, что ей понятно. В мире есть порядок. Есть физические законы, есть законы, по которым живет общество, есть правила на дороге. Смысл правил не в самих правилах. Они помогают человеку двигаться безопасно, понимать границы, беречь себя и тех, кто рядом.
А заповеди – это Божии правила для души. Они показывают человеку дорогу: как жить с Богом, как быть с людьми, как беречь сердце от злости, лжи и жестокости.
Дочка больше всего слышит в заповедях часть про отношения между людьми: не обижать, не брать чужого, говорить правду, почитать родителей. А сын в это же время чаще возвращается к первым заповедям – о Боге, о Его имени, о том, как человек обращается к святыне. В эти дни мы несколько раз говорили с ним о третьей заповеди: «Не произноси имени Господа, Бога твоего, напрасно». Он может услышать у взрослых привычное «О Господи!» как обычную присказку – и повторить. Или игра вдруг разогревается, и дети начинают бросать друг другу:
– Ты без Бога, а я с Богом.
– Это ты без Бога.
Слова о Боге в такой игре уже становятся способом поддеть, задеть, выиграть в маленькой домашней перепалке. В такие минуты я останавливаю игру сразу. Имя Божие – слово молитвы, просьбы, благодарения, разговора о Боге с любовью и трепетом. Когда мы зовем человека по имени, мы обращаемся к нему. А имя Господа – это имя Того, к Кому мы обращаемся в молитве, у Кого просим помощи, Кого благодарим.
Я объясняю детям примерно так: Бог слышит нас всегда. Но если мы произносим Его имя вскользь, без внимания, просто для игры или присказки, наше собственное сердце постепенно перестает различать, где пустое слово, а где настоящее обращение. Важно, чтобы когда ребенок скажет: «Господи, помоги», это было не привычным звуком, а живой молитвой.
И вот так разговор, начавшийся с детского «зачем нужны заповеди?», снова возвращает нас к Петрову посту и беседам об апостолах – людях, которые жили две тысячи лет назад, ходили за Христом, проповедовали и принимали мученическую смерть.
Апостол Филипп
Филипп долго не открывался мне самой. Про Петра легко говорить: горячий, живой, падающий и возвращающийся. Про Иоанна – любовь, Крест, забота о Богородице. Про Фому – вопросы. Про Матфея – мытарь, Евангелие, новая жизнь.
А про Филиппа не все так очевидно. И все же именно через него начался один из самых важных разговоров этой недели.
Христос находит Филиппа и говорит ему: «Иди за Мною» (Ин. 1: 43). Филипп идет. А потом находит Нафанаила и говорит ему, что они нашли Того, о Ком писали Моисей и пророки. Нафанаил сомневается: «Из Назарета может ли быть что доброе?» (Ин. 1: 46).
Филипп не спорит.
Он говорит:
– Пойди и посмотри.
Мне кажется, это почти готовый способ говорить о вере с детьми. Не всегда нужно убеждать и объяснять до конца. Иногда можно просто позвать: пойдем посмотрим. Откроем Евангелие. Подойдем к иконе. Зайдем в храм. Попробуем помолиться. Я не могу прожить веру за тебя, но могу пойти рядом.
В другой раз Христос спрашивает Филиппа, где купить хлебов, чтобы накормить множество людей. Евангелие тут же говорит: Господь Сам знал, что хотел сделать. А Филипп начинает считать и видит нехватку: даже на двести динариев хлеба будет мало.
И я очень понимаю Филиппа. В семье тоже часто считаешь «динарии»: хватит ли сил, времени, внимания, терпения, слов, внутреннего тепла на всех? Хватит ли меня сегодня на троих детей? Хватит ли, чтобы снова объяснить, остановить ссору, выслушать, не сорваться, вернуться к молитве, ответить на вопрос, к которому сама не готова?
Филипп видит нехватку. Христос уже видит чудо.
И еще есть его просьба на Тайной вечере:
– Господи! покажи нам Отца, и довольно для нас (Ин. 14: 8).
В этой просьбе есть что-то детское и очень взрослое одновременно. Покажи. Сделай так, чтобы я понял. И Христос отвечает ему словами, в которые Церковь всматривается веками: «Видевший Меня видел Отца» (Ин. 14: 9). Филипп задает простой вопрос, а ответ уводит в самую глубину веры. И, может быть, поэтому он так близок в разговоре с детьми: он не делает вид, что все понял, но остается рядом со Христом и продолжает идти.
По преданию, после Вознесения Господа Филипп проповедовал в разных землях – в Сирии, Малой Азии, Греции, дошел до Иераполя и там принял мученическую смерть. Тот, кто однажды сказал другу «пойди и посмотри», сам прошел путь до конца.
А вслед за Филиппом в наш разговор входит Варфоломей, или Нафанаил.
Апостол Варфоломей
Сначала он кажется человеком осторожным. Филипп зовет его ко Христу, а он отвечает почти с недоверием: «Из Назарета может ли быть что доброе?» Но Христос, увидев его, говорит: «Вот подлинно Израильтянин, в котором нет лукавства» (Ин. 1: 47).
И дальше – смоковница. В Евангелии Христос говорит Нафанаилу: «Прежде нежели позвал тебя Филипп, когда ты был под смоковницею, Я видел тебя» (Ин. 1: 48). Уже сама эта фраза поражает. Господь называет что-то очень личное, известное только самому Нафанаилу. Что именно происходило под смоковницей, Евангелие оставляет тайной.
Но есть предание, которое раскрывает эти слова еще глубже.
Согласно этому преданию, Нафанаил был тем самым младенцем, которого во время избиения младенцев спрятали под смоковницей. Он сам, конечно, мог этого не помнить. Но Господь помнил. И когда через много лет Христос сказал ему: «Я видел тебя под смоковницей», это было уже не просто знание о нынешнем дне. Это было как открытие всей его жизни: Я видел тебя тогда, когда ты был совсем мал, когда ты ничего не мог сделать сам. Я видел страх твоей матери. Я видел твою беззащитность. Я хранил тебя.
И тогда смоковница перестает быть просто деревом из евангельского разговора. Она становится знаком Божиего Промысла: Господь видел Нафанаила задолго до того, как Филипп позвал его ко Христу. В этом для меня самое поразительное: человек может еще ничего не знать о своем пути, ничего не помнить, ничего не понимать о Боге, а Господь уже видит его целиком – от первой беспомощности до будущего исповедания.
Когда я впервые читала детям предание о маленьком Нафанаиле под смоковницей, я заплакала. Дети посмотрели на меня с недоумением. Для них все уже было хорошо: младенца спрятали, его не убили, он вырос, встретил Христа, стал апостолом. Чего плакать?
А я думала не о конце истории. Я думала о невидимых простому человеку путях Господних. О женщине, которая, возможно, из последних сил прятала своего ребенка под деревом, слыша где-то рядом приближение воинов. О той минуте, когда не было ни плана, ни уверенности, ни красивого знания о Промысле Божием. Сделать единственное, что еще можно сделать, когда все человеческое уже почти бессильно. Мы читаем эту историю спустя века и знаем продолжение. А она продолжения не знала. И вот через много лет этот младенец стоит перед Христом. Господь говорит ему: «Когда ты был под смоковницею, Я видел тебя». И Нафанаил отвечает: «Равви! Ты Сын Божий, Ты Царь Израилев» (Ин. 1: 49). Для меня это одно из самых пронзительных мест в евангельской истории.
Христос увидел не только взрослого Нафанаила, который подошел к Нему по приглашению Филиппа. Он видел всю его жизнь. Ту смоковницу, страх, женщину. Ту минуту, в которой никто еще не знал, наступит ли для младенца следующий день. Может быть, поэтому его сердце откликнулось так сразу. Не потому, что ему всё доказали. А потому, что перед ним стоял Тот, Кто уже был свидетелем самой беззащитной тайны его жизни.
Варфоломей потом понес проповедь далеко от родной Галилеи. По преданию, он был в Индии, Армении и других землях, а его земной путь завершился мученически. Церковь помнит его как апостола, который дошел до народов, живших далеко от Иудеи, и остался верен Христу до конца.
После Варфоломея мы беседуем о Матфее.
Апостол Матфей
Здесь дети сразу оживляются. Мытарь, сбор пошлин, деньги, никто не любит. Христос проходит мимо и говорит: «Следуй за Мною» (Мк. 9: 9). И Матфей встает.
У Луки сказано еще сильнее: оставив все, он последовал за Ним (Лк. 5: 28).
Сын слушает и говорит:
– Я бы тоже так сделал.
И я понимаю, почему ему так кажется. В Евангелии все звучит ясно. Христос позвал – человек встал. Конечно, и мы встали бы. Конечно, пошли бы. Конечно, оставили бы старую жизнь. Но потом я осторожно перевожу разговор в нашу обычную жизнь. Не в древний Капернаум, не к столу сборщика пошлин, а сюда – в детскую, на кухню, в маленькую просьбу, в игрушку, которую жалко отдать, в обиду, которую трудно отпустить, в дело, которое хочется отложить. И тогда вдруг оказывается, что «я бы тоже» не всегда легко переходит в «я сейчас».
Наверное, это не только детская история. Мы, взрослые, тоже часто, читая Евангелие, думаем, что в главных местах обязательно оказались бы рядом со Христом. Мы бы взяли масло в сосуды. Мы бы бодрствовали в Гефсимании. Мы бы никуда не убежали. Мы бы дали просящему. Мы бы пошли до конца, раз уже однажды сказали: «Господи, я с Тобой».
А потом забываем масло. Засыпаем, когда надо бодрствовать. Не можем расстаться с вещью, временем, привычкой, удобством. Обещаем идти до конца, а в решающую минуту обнаруживаем, что сердце слабее даже самых сильных слов и обещаний…
На этом фоне евангельская краткость о Матфее звучит особенно сильно. Мы не знаем, как именно Матфей распорядился своим имуществом. Евангелие показывает главное: Христос сказал ему: «Следуй за Мною» – и Матфей встал. Не стал торговаться, объяснять, что у него сложная работа, обязательства, привычная жизнь, деньги, связи, дом. Не ушел с печалью, как богатый юноша. Встал – и пошел.
И почти сразу сделал для Христа большое угощение в своем доме. Позвал других мытарей, таких же людей с непростой репутацией, как будто хотел сказать им: идите сюда, я встретил Того, Кто увидел меня иначе.
Матфей оставил нам Евангелие. Для меня оно особенное. В нем есть ощущение, что евангелист разговаривает с человеком лично. Он все время показывает: Бог верен. Всё, что Он обещал, сбылось. То, о чем говорили пророки, исполнилось во Христе.
Наверное, поэтому многие слова именно из Евангелия от Матфея так крепко входят в память. Я могу беспокоиться о детях, о здоровье, о саде, о школе, о том, как всё сложится, снова мысленно перебирать варианты – и вдруг внутри всплывает:
«Просите, и дано будет вам; ищите, и найдете; стучите, и отворят вам» (Мф. 7: 7; Лк. 11: 9).
И дальше:
«Ибо всякий просящий получает, и ищущий находит, и стучащему отворят» (Мф. 7: 8).
Или другие слова:
«Если будете иметь веру и не усомнитесь…» (Мф. 21: 21).
И дальше – про гору:
«Если и горе сей скажете: поднимись и ввергнись в море, – будет; и всё, чего ни попросите в молитве с верою, получите» (Мк. 11: 23).
И эти слова не дают тревоге стать последним словом. Они напоминают, что есть мир больше моих расчетов, больше усталости и человеческих «вряд ли», «поздно», «сложно».
И рядом с просьбой постепенно появляется другое движение сердца: «да будет воля Твоя». Для меня это не отказ от просьбы. Это момент, когда просьба перестает быть сжатой от страха. Я все еще прошу – за детей, за дом, за здоровье, за то, что сейчас кажется важным и трудным. Но уже не держу эту просьбу в кулаке. Приношу ее Богу и как будто добавляю: Господи, я прошу, потому что Ты Сам велел просить. Я стучу, потому что Ты Сам сказал стучать. Я ищу, потому что Ты Сам сказал искать. А дальше сделай с моей просьбой то, что будет по Твоей правде, любви и воле.
У Матфея есть еще один образ, который вдруг соединился у меня с семейной жизнью. На иконах рядом с апостолом и евангелистом Матфеем часто изображают крылатого вестника. Он стоит у плеча евангелиста, будто помогает невозможному стать словом. Матфей говорит о вещах огромных: о Христе, о Царстве Небесном, о пророчествах, о милости, о суде, о прощении, о Небесном Отце. И через него все это становится человеческой речью – ясной, близкой, трогающей сердца.
А у нас в семье есть почти святое убеждение: маленькие дети до какого-то возраста видят ангелов. Я не знаю, как это объяснить взрослым языком. Просто в какой-то момент ребенок может остановиться посреди обычного дня, чуть растеряться, посмотреть куда-то мимо нас и сказать:
– Ой, ангел.
Так было со старшим сыном. Так было со средней дочкой. Теперь иногда так бывает с младшей. У нее это особенно часто связано с храмом. Мы заходим внутрь, и она вдруг начинает вглядываться куда-то вверх, как будто замечает то, что для меня остается за краем зрения. Или после воскресной службы, уже на выходе, рассказывает, что видела, как ангел летал.
Мне бывает трудно принять это сразу. Все, что выходит за пределы нашего взрослого круга внимания, дается с усилием: нам нужна опора, форма, подтверждение, понятный порядок. А у маленького ребенка иногда есть только взгляд, короткое слово и такая внутренняя уверенность, которая взрослого обезоруживает.
И для меня удивительно то, что младенец может лепетать, кричать, тянуть руки, отворачиваться, вскидываться всем телом, показывать куда-то пальцем – и почти ни одна мать не ошибется в том, что он пытается сказать. Она слышит смысл раньше слов.
И тогда соединяются ребенок, мать и ангел у плеча Матфея. Если крылатый вестник помогает евангелисту передавать сложнейшие Божии смыслы простым человеческим языком, не помогает ли он и маленькому ребенку донести свой еще непонятный, бессловесный внутренний мир до материнского сердца?
Не тот ли самый ангел, который стоит рядом с Матфеем, иногда склоняется и к нашим детям – чтобы то, что они еще не могут сказать ясно, все-таки стало услышано?
По преданию, Матфей тоже завершил жизнь мученически. О местах его проповеди церковные предания говорят по-разному: называют Эфиопию, Персию, Сирию, Мидию. Но главное остается одним: бывший мытарь стал апостолом и евангелистом, а его жизнь до конца стала свидетельством о Христе.
Последним в этот раз к нам приходит Фома.
Апостол Фома
Мы привыкли слышать о нем прежде всего как о Фоме неверующем. Это выражение так прочно вошло в речь, что иногда закрывает самого апостола. А в Евангелии Фома гораздо глубже этого привычного прозвища.
Когда Христос говорит ученикам, что идет к Лазарю, а ученики понимают, что в Иудее Ему грозит опасность, именно Фома произносит: «Пойдем и мы умрем с ним» (Ин. 11: 16). В этих словах есть страх, трезвость и решимость. Фома видит опасность. Он допускает, что впереди может быть смерть. И все равно предлагает идти.
Именно Фома на Тайной вечере задает Христу вопрос о пути: «как можем знать путь?» (Ин. 14: 5). И на этот вопрос Христос отвечает словами, которыми Церковь живет веками: «Я есмь путь и истина и жизнь» (Ин. 14: 6). Фома спрашивает прямо, и его вопрос открывает ответ о Самом Христе.
А потом будет та самая встреча после Воскресения. Фома услышит от других учеников, что они видели Господа. Фоме нужно самому увидеть Христа – Его раны, Его руки, Его ребро. И Христос придет к нему и скажет: «Подай руку твою».
Мне трудно видеть в нем сомневающегося апостола. Евангелие вообще много говорит о человеческом колебании. Петр идет по воде ко Христу – и начинает тонуть, увидев сильный ветер. Уже после Воскресения ученики видят Христа, поклоняются Ему, а некоторые все еще колеблются. Христос даже упрекает их за то, что они с трудом приняли свидетельство о Его Воскресении.
На этом фоне Фома становится очень честным образом человеческой веры. В нем есть прямота, тревога, желание дойти самому до встречи. Есть готовность идти со Христом даже туда, где страшно. И есть исповедание, которое рождается из личной встречи:
– Господь мой и Бог мой (Ин. 20: 28).
Мои дети, когда мы читаем о Фоме, тоже совсем не спешат принимать привычный взрослым образ.
Они слушают этот евангельский эпизод иначе.
– А почему он хотел потрогать Христа?
И почти сразу сами начинают отвечать за него:
– Ему было интересно.
– Он хотел понять, какой Христос теперь.
– А тело у Него было такое же?
– А раны остались?
В их вопросах нет осуждения Фомы. Для них это скорее удивление. Живой интерес к тайне Воскресения. Фома хочет увидеть Христа Самого, подойти ближе, понять, что изменилось после смерти и Воскресения. И дети очень хорошо слышат именно это: ему важно было узнать, какой теперь Господь.
Обычно отсюда разговор сам поворачивает глубже.
– А что бывает с телом после смерти?
– Оно распадается?
Я отвечаю осторожно, простыми словами. Да, после смерти тело возвращается земле. Так устроена наша земная жизнь после грехопадения: тело стареет, болеет, становится смертным, тленным. В книге Бытия сказано: «прах ты и в прах возвратишься» (Быт. 3: 19).
Но христианский разговор о смерти не заканчивается землей. Мы верим в воскресение мертвых. Когда придет время, Господь воскресит умерших. И тело восстанет уже обновленным, преображенным. Я не пытаюсь объяснить детям то, что сама до конца не могу вместить. Здесь и взрослому человеку приходится остановиться у края тайны. Но мне важно, чтобы в детской голове появилась эта последовательность: тело возвращается земле, а потом – воскресение; тление, а потом – нетление; смерть, а потом – жизнь, которую дает Христос.
И тогда просьба Фомы коснуться ран Воскресшего становится для детей входом в большой разговор. Фома хотел понять, какой Христос после Воскресения. А мы через его вопрос начинаем говорить о том, что будет и с нами: Бог не оставит человека во власти смерти. Он поднимет его к новой жизни – обновленной, преображенной, уже непохожей на нашу сегодняшнюю немощь.
По церковному преданию, Фома потом дошел с проповедью до Индии. Там его помнят до сих пор. И там он принял мученическую смерть. Апостол, которого мы привыкли называть сомневающимся, прошел свой путь до конца.
В этот раз дети обратили особое внимание на еще одну вещь. Почти все апостолы завершили земной путь мученически. Филипп проповедовал далеко от родной Галилеи и погиб за Христа. Варфоломей дошел до далеких земель и тоже завершил путь мученически. Матфей, бывший мытарь, стал евангелистом, понес слово Христово далеко от дома и, по церковному преданию, тоже принял мученическую смерть. Фома дошел до Индии и отдал жизнь за Христа.
Сегодня, когда я сказала детям, что только один из двенадцати апостолов умер своей смертью, они вдруг оживились. Начали вспоминать, спорить, перебирать апостолов. Кто где был? Что с кем произошло? Кто остался у Креста? Кто написал Евангелие?
И вдруг средняя дочь уверенно сказала:
– Иоанн.
В такие минуты я особенно чувствую, что детям нужны не только отдельные хорошие рассказы. Им нужна внутренняя карта веры. Чтобы апостолы были для них не именами в списке, а живыми людьми: один позвал друга, другой был увиден Христом под смоковницей, третий встал от стола мытаря, четвертый хотел коснуться ран Воскресшего. А потом все они пошли дальше – уже не по страницам детской беседы, а по настоящему миру, где за верность Христу часто приходилось платить жизнью.
И, наверное, здесь Петров пост обращается уже не только к детям, но и к нам, взрослым.
Чтобы говорить с ребенком о вере живо, мало помнить несколько готовых ответов. Нужна глубина. Нужно самим снова и снова входить в Евангелие, узнавать его не отдельными цитатами, а как живую ткань, где все соединено: призвание Матфея и богатый юноша, вопрос Фомы и тайна воскресшего тела, ангел у плеча евангелиста и детские слова об ангелах, страх Петра и рука Христа, сомнение, верность, любовь, покаяние, путь.
В Ветхом и Новом Завете собрано, кажется, все, что может происходить с человеком внутри: страх, зависть, верность, предательство, доверие, ожидание, раскаяние, радость, ожесточение, смирение, любовь. Чем глубже мы входим в эти истории, тем больше появляется понимания. А вместе с ним – больше терпения к детям, больше смирения перед чужим путем, больше любви в семье. Может быть, именно поэтому разговоры с детьми об апостолах так важны. Мы объясняем им – и сами заново учимся понимать.
Подать записку о здравии и об упокоении
ВКонтакте / YouTube / Телеграм / RuTube/ МАХ