Ладно бы море. Ладно бы горы. Или хотя бы водопад. Но почему этот обычный для средней полосы лесистый и неслабо заболоченный край стал культовым местом для советских и постсоветских отпускников? Шеф‑редактор «РП» Игорь Мартынов перемещается по Мещёре. Пытается ее пройти, плутает, но возвращаться оттуда не спешит. Что еще там такое?
Смещение первое. Гусь‑Хрустальный — Италия — Мальцовы
Мещёра похожа на Щ. Та же графика: ручейки, а меж ними мшары, междуречья, а с краю отщепенски свисающая щепка — речка Пра на карте. Форма Щ, скорее всего, произошла из вертикальной лигатуры Ш над Т, поэтому в старом начертании хвост Щ обыкновенно продолжал ее среднюю мачту, а уже в гражданском шрифте сместился вправо.
В Мещёре отовсюду проступает текст — пейзаж впечатан во многие тома. К лугу, бору, озеру, да будь оно трижды Поганое, найдется сноска, примечание, а то и полноценный абзац. Мещёра медлительна, извилиста, местами непролазна, как настоящая литература. Теперь не скажешь точно, кто кого создал — литература Мещёру или наоборот. С востока ее прописывали Куприн, Аксаков, Глеб Успенский (или Мельников‑Печерский, всегда их путаю). По центру — Спас‑Клепики, педагогическое училище, где становился (но, по счастью, так и не стал) учителем Сергей Есенин. На юге — Солотча, монополия Паустовского с вкраплениями Гайдара (оттуда «Чук и Гек»), Фраермана («Дикая собака Динго»), Солженицына, Платонова, Салтыкова‑Щедрина, много еще кого.
Паустовский: «Я сделал опыт работы над книгой, которая вся строится на пейзаже — это “Мещёрская сторона”. Я очень боялся: на чем же будет книга держаться и возможно ли будет ее еще читать? Ведь здесь три печатных листа сплошного пейзажа, — а книга выжила». Не всякий пейзаж мог бы стать основой литературы — мещёрский стал; а еще и приютом отшельников. Год первой публикации «Мещёрской стороны» — 1938‑й. Застрявших в городах уже свозили на убой. Бабель, Пильняк, Флит…
Хватятся: а где такой‑то? А он ушел. Куда ушел? На мшары. Да и махнут рукой: не посылать же облаву в глухомань.
Минули годы, и помимо тех, «паустовских» причин линять из города теперь нагрянули, налетели новые.
Мещёра, как и литература, стихия пешеходная. Более того, принуждает к пешему ходу, особенно если начать освоение Мещёры с той же стороны, откуда стартовал Паустовский: от Гусь‑Хрустального. Дорожное (условно) полотно Хрустального устроено (точнее, руинировано) так, что сомнений нет: все усилия гусевчан по разряду «не кантовать», «не бить», «не кандылять» достались хрусталю; на полотно усилий не осталось. Пробитое колесо неизбежно — да так оно и случилось на площади, зато в окружении сразу семи винных магазинов. Можно понять горожан: с таким изобилием ликеро‑водочных точек нет смысла садиться за руль, а значит, и ремонтировать проезжую часть. Отсутствие интернета (в связи с оперативной обстановкой) привело к тому, что ангелы шиномонтажа возникают как из‑под земли, аки черти из табакерки, — возможно, прямо из дорожных пробоин и распахнутых люков.
— Айда, брат, починимся, — сказал кучерявый, и мы на ободах докатились до сервиса, где узнали, что быть нам пешеходами как минимум до вечера. А то и до утра.
А значит, мы приблизились к входу в Мещёру в аутентичном, то есть пешем, строе. Чего не скажешь о Мещёре: она для начала притворилась Италией. Рядом с входом в заповедник обнаружена «Мещёрская усадьба». Несколько кирпичных зданий, построенных в стиле классика Андреа Палладио, свободно расставлены по территории, где когда‑то был ведомственный профилакторий для гусевских отпускников, а теперь раскинулся (по‑другому не скажешь) парк‑отель явно не только для гусевских. Главное здание усадьбы выглядит и по‑европейски, но и по‑мещёрски: дерево на белом, кладка из камней, но и композиции из пней и ветвей, и лось на фасаде. Напротив крыльца — пруд с лебедями, «а белый лебедь на пруду…». В обеденном меню усадебного ресторана, интерьер которого по‑своему осуществляет мечты о средиземноморской провинции, соседствуют солянка и арраббьята, борщ и маринованные перцы с творожным сыром. И много, очень много итальянского вина, в том числе, конечно, «Barolo». Есть и винные погреба под рестораном.
Хозяин парк‑отеля гусевский бизнесмен Дмитрий Орлов поначалу был простым гусевским бизнесменом: несколько магазинов стройматериалов, что‑то еще. А надо сказать, что девяностые были не только лихими, но и креативными, в том числе во Владимирской области. Припомним, например, историю первых торгоматов, как они пришли к нам, выдавая по нажатию кнопки кому колу, кому «Марс», кому и пачку резиновых изделий особого назначения… Да, это были наружно крепкие железные ящики, сработанные мастерами конверсионного цеха. Но, как выяснялось, во многих торгоматах (например, в фойе кинотеатра г. Владимира) не было никакой продвинутой техники и электроники, внутри сидел человеческий фактор в виде бабули, которая и вбрасывала в поддон страждущим, а также и алчущим согласно нажатиям. Уже на одном таком примере видно, что бизнесмены девяностых не чурались творческих подходов. На самом излете тех лет Дмитрий Орлов посетил Италию; двухтомник Павла Муратова «Образы Италии» был его гидом. Вернулся другим человеком. Можно сказать, вернулся человеком эпохи Возрождения. Но с мещёрским уклоном, конечно. Все здания в усадьбе возведены по его проектам. Какой прок от пришлых зодчих тому, кто зрел Палладио в подлиннике? Пруд и ландшафт устроены по его дизайну. Меню в ресторане составлено и разработано под его шефством. В театре «Il Teatro» (а это, на секундочку, первый театр в Гусь‑Хрустальном) с оглушительным успехом поставили балет «Щелкунчик» (музыка была написана заранее, а если бы нет, хозяин усадьбы справился бы и с этой творческой задачей). Ничего удивительного, если вспомнить историю города и купцов Мальцовых, которые возвели хрустальные заводы в лесах и торфяных болотах, потому что вокруг было много топлива и песка, но еще и для того, чтобы рабочей силе было затруднительно сбежать. Гусь постепенно застроили столь удобными кирпичными домиками, что уезжать отсюда за лучшей жизнью стало совсем нелепо и даже кощунственно. Кстати, один из тех Мальцовых — Нечаев‑Мальцов — был главным спонсором московского Музея изящных искусств, где основой коллекции были, как мы знаем и сто раз видели, гипсовые слепки с греческих и римских оригиналов. Вот она, та же необоримая лесная тяга мещёрцев к прекрасному.
Смещение второе. Тума — озеро Глухое — провожатый Егорий
Но пора вступить в заповедник — и мы сделали это. Над нами шумели и пошевеливались сосны одного из немногих уцелевших островов великого пояса хвойных лесов, который некогда тянулся от Полесья до Урала. Проводник (точнее, как он самопровозгласился, «провожатый Егорий») ждал под перетяжкой «Честный лыжный марафон друзей», и по тропе, которая пару месяцев назад могла быть и наверняка была честной лыжней, мы отправились в сторону озера Глухого. Егорий то и дело орошался антикомариными репеллентами так, что в оранжевом забродном комбезе превращался в облако в штанах, за которым мы едва поспевали. Егорий (ему от силы двадцать с гаком, да и вообще в тот день он был похож на раннего Есенина) вступил на провожатую стезю недавно и сейчас шел (поскольку навигаторы в области отключены) «до березки, а там направо», то есть по приметам от местных жителей. Как у Паустовского: «С давних пор так уж повелось у нас на Руси, что никто столько не напутает, когда объясняет дорогу, как местный житель, особенно если он человек разговорчивый.
— Ты, милый человек, — кричит местный житель, — других не слухай! Они тебе такого наговорят, что ты жизни будешь не рад. Ты меня одного слухай, я эти места наскрозь знаю. Иди до околицы, увидишь по левой руке избу‑пятистенку, возьми от той избы на правую руку по стежке через пески, дойдешь до Прорвы и вали, милый, край Прорвы, вали, не сумлевайся, до самой до горелой ивы. От нее возьмешь чуть‑чуть к лесу, мимо Музги, а за Музгой подавайся круто к холмищу, а за холмищем дорога известная — через мшары до самого озера.
— А сколько километров?
— А кто его знает? Может, десять, а может, и все двадцать. Тут километры, милый, немереные.
Я пытался следовать этим советам, но всегда или горелых ив оказывалось несколько, или не было никакого приметного холмища, и я, махнув рукой на рассказы туземцев, полагался только на собственное чувство направления».
Лесная дорога уводила все глубже. Мы смотрели по сторонам, боясь проскочить мимо изломанной березки — она бы вывела нас к болоту, окружавшему Глухое озеро. Но тропинка не появлялась. Скоро стало ясно, что мы ее проглядели. Пришлось вернуться и начать розыски сначала. Изломанной березы, на которую мы так надеялись, не было: отслуживший свое лесной указатель превратился в трухлявый пень.
Болото напомнило о себе загодя: начал мельчать лес. Тропа пошла под уклон, запахло кислой прелью. В поводырях теперь был не только Егорий, но и ольха. В низинной тишине ольшаник казался мертвым: матово поблескивали жестяные листья, переплелись черные, словно обугленные, ветви. Появившийся в изобилии багульник напомнил Егорию, а он — нам: осторожно, начинается болото. Земля превращалась в ватный матрас, и вскоре мы увидели первые блюдца стоячей трясинной воды. Потянулись куртины осоки. Впрочем, крепкие кочки давали возможность не замочив ног двигаться дальше. Егорий шел впереди, исследуя дорогу суковатой березовой палкой. Казалось, шагни в сторону — и провалишься в бездонную жижу, но палка показывала, что дно не так далеко и в случае неверного шага катастрофы, по идее, не будет. На одном из островков устроили привал, Егорий приступил к информированию — мы это сразу поняли по особо пышному облаку репеллентов. Комары далеко не разлетались, они, подзуживая, тоже присутствовали на лекции.
— Плохо зная жизнь трясин, мы испытываем перед ними неодолимый страх, считая болота отъявленными нашими врагами. Заглянем в словарь Даля. Он приводит больше двадцати названий болот, и нет среди них ни одного доброго: топь, зыбун, трясина, мочажина, плавни, грязи… Существование трясин нам кажется уныло однообразным. Но если бы мы могли сжать столетия в скоротечные минуты, то непременно заметили бы, как драматична, как затейлива жизнь болота.
Мы хрустели галетами и озирались.
— Первая картина этой написанной природой пьесы проходит без особых конфликтов. Где‑нибудь на елани среди пестроты луговых трав незаметно появляются жидкие кустики ивы как тревожный сигнал: что‑то произошло под пышной дерниной, оскудела земля. Только такая — слабая, больная, — она становится легкой добычей болота. Ива начинает чувствовать себя все уверенней. Под корой ее стеблей прячутся спящие почки. При их помощи ивняк, все более ветвясь, расползается по елани. На будущем болоте начинает хозяйничать милое семейство орхидейных: пурпурный ятрышник и источающая тонкий, почти кладбищенский аромат любка. Набирающее силу болото покрывается робким березняком. Вылезает осока: горькую, невкусную болотную траву есть некому, и осока, отмирая, превращается в торф. Багульник уступает место зеленым мхам. Безобидные с виду, мхи неторопливо, но неотвратимо душат все живое. Под сфагнумом исчезают десятки гектаров озер, лесов и лугов. Но приходит конец и господству сфагнума. Мощный слой торфа позволяет осесть на верховом болоте светолюбивой сосне. Здесь ей никто не мешает всласть напиться солнечных лучей. Мох изреживается и уступает место сплошным коврам вереска, багульника, пушицы — этого «мещёрского хлопка». Вырастает, наконец, высоко ценимая «рудовая» болотная сосна, не ведая о том, что сама «рубит» собственный корень: опадающая хвоя служит отличной пищей затаившимся мхам. Они копят силу и в одно прекрасное для них время без жалости начинают душить давшие им жизнь сосны. И те уходят с болотной сцены. А потом весь цикл повторяется. Такие смены «декораций» происходят много раз, пока болото окончательно не умрет. Вот вам и гнилое болото! Кстати, с этим определением можно поспорить…
Егорий явно приберег какой‑то парадокс.
— Кислая среда сфагнового торфа предотвращает гниение. Отправляясь в особо дальние путешествия, русские мореплаватели брали в дорогу бочки не с ключевой, а с болотной водой. Она здоровее и сохраняется дольше речной, озерной или родниковой. Мещёрские крестьяне пользовались болотом как холодильником: свежее мясо, обернутое сфагновым очесом, долго не портилось.
…Проинформированные, мы продолжили путь. Оказалось, Глухое озеро берегов в привычном смысле не имеет: болото, по которому мы пробирались, перешло в зыбкую сплавину — толстый зеленый ковер, сотканный из корневищ болотного сабельника, вахты и белокрыльника. Удержаться на таком берегу невозможно, но нас выручила старая гать. Березовые жердины лежали сверху сплавины, давая сносную точку опоры. Осторожно прошли по настилу и заглянули в глубину Глухого. Кристально чистая вода открыла бездонный, подернутый редкими водорослями провал. От этой прозрачной, отвесно падающей глубины стало не по себе. Над озером висела первозданная тишина. Даже комары сюда не сунулись.
Егорий не искал простых решений, и обратно мы двинулись по другому пути, почти сразу заплутав. Деревень поблизости немного, они далеко отстоят друг от друга. Наверное, по-этому мы не сразу поверили, что вышли к жилью. Меж чахлых берез проявилась избушка, вросшая в землю по окна. Крыша затекла зеленым мхом. Возле избушки стоял похожий на лешего дед. Застиранная рубаха, темные штаны, заправленные в высокие сапоги, белая густая борода. Если это был элемент иммерсивного шоу, то вполне неподдельный. Узнав, в какой мы переплет попали, дед успокоил:
— Ничего, места наши светлые. Поплутать — можно, а насовсем пропасть — мудрено. Заходите в гости к деду Матвею…
В избушке стояли стол, две лавки, что‑то похожее на комод и металлическая кровать. Стол чисто выскоблен ножом.
Мы вошли, поинтересовались здоровьем хозяина, а заодно и тем, зачем он поставил на крышу флюгер. Дед махнул рукой на стоявший в углу телевизор: «Все, ребятки, вышел он у меня из доверия, поэтому петуха поставил…»
Дед Матвей больше не верит Гидрометцентру, сам наблюдает за погодой с целью ее предсказания. Из чулана он принес клеенчатую тетрадь, которая оказалась рукописным календарем, фенологическими святцами. Рядом с карандашными малоразборчивыми записями наклеены пожелтевшие вырезки из газет, сделаны рисунки. Среди лохматых страниц попадались засушенный лист папоротника, пушица, журавлиное перо, а нему примета: если журавли тянутся на север — к теплу, а если повернут обратно, то к холоду.
Пролистали до мая, сверились. «25 мая ожидают мещеряки с тревогой. Если утро в красном кафтане, быть пожарному лету, гореть лесам и торфяникам». В календаре особо помечен 1972‑й «пожарный» год.
Бонус: дед нарисовал нам карту, как выбраться к поселку. Выбрались, ни разу не сбившись.
Смещенье третье. Спас‑Клепики — поэтесса Марина Ивановна — подвиг охотоведа
Распрощавшись с провожатым Егорием, на залатанных шинах прибыли мы в Спас‑Клепики. Тут сразу стало ясно, что места поэтические. У входа в ремонтируемую Спас‑Клепиковскую второклассную школу, где учился Есенин, к нам обратился мужчина с лицом, обветренным, как скалы, и сразу перешел к делу:
— Черный человек на кровать ко мне садится. Черный человек спать не дает мне всю ночь! С этим надо что‑то делать…
Мы сделали то, что надо, и, спрятав мелочь, мужчина доверительно обратился:
— Почитать еще, из нового?
— После ремонта, как раз повод будет.
Не то чтоб мы открещивались от поэзии, о нет! Мы экономили эмоции, поскольку в Спас‑Клепиках, на берегу реки Пры, нас поджидала Марина Ивановна, не только поэтесса, но и охранница бывшего пионерского лагеря, одного из немногих сохранившихся в Мещёре. Сейчас Марина Ивановна, совмещая это с охраной, пишет поэму про подвиг мещёрского охотоведа. Дату подвига она не уточняет, как бы подчеркивая: для подвига всегда найдется не только место, но и время.
— Это случилось в мае… Увы, не только хорошие дела вершатся в прозрачные рассветные часы, — начала повествование Марина Ивановна на диво звонким для бальзаковского возраста голосом. — Когда на весеннем разливе собирается уйма пернатых, браконьеру не до сна. Не должен, конечно, спать и хранитель природы. Той весной охота была закрыта, и охотовед Вениамин Митюшин на ночь выехал в дозор. С ним были трое. Моторист инспекции рыбоохраны Николай Волков, сосед и давнишний товарищ. Общественный охотинспектор Владимир Ларюшкин. Они вместе с Митюшиным служили во флоте. Четвертым был Владимир Васильевич Большаков, тоже общественный охотинспектор. Причалили свои две моторки, развели костер, греются. В четыре часа утра слышат выстрелы. Оставив Большакова у лодок, трое пошли на выстрелы.
Ни у кого из них не было ружья. Трое безоружных увидели двух вооруженных мужчин; у обоих — двустволки. Один очень приметный, весь заросший бородой. Представились, предложили разрядить ружья. Те — бежать! Началось преследование. Один, два, три километра. Наконец охотинспекторам удалось загнать браконьеров в топкую низину. Дальше идти нельзя, сапоги сразу вязнут в весенней грязи и воде.
Вот тут и разыгралась трагедия. Картина выглядела так. У кромки воды два нарушителя. Защитники природы требуют предъявить документы. Браконьеры отказываются и угрожают оружием. Но инспекторы не из робкого десятка. Медленно, но решительно двинулись они на черные холодные глаза стволов… Особенно нагло вел себя бородач, как потом выяснилось — Василий Сипилин. Он выкрикивает Волкову, что давно собирается с ним разделаться. Второй, его брат Николай, был менее решителен. Митюшин пригрозил: «Не хотите показывать документы, разрешения на охоту, придется изъять у вас ружья». Дальше все произошло в несколько секунд, так что не осталось друзьям времени на обдумывание, на то, чтоб посоветоваться. Горячий и смелый, Волков первым решает действовать. Он бросается к Николаю Сипилину, призывая сделать то же и Митюшина, и успевает отвести в сторону ружье. Вениамин шагнул к бородачу. И тот, не целясь, от живота, с двух метров бьет его в упор. «Я как‑то в последнее мгновение успел чуть повернуться, и заряд вошел в живот наискось, иначе бы… Меня закружило. Вижу, разворачиваясь, как бородатый вскидывает ружье к плечу и метров с восьми стреляет в Волкова. Выстрела не слышу, уши заложило, вижу только, как Коля обмяк и свалился в воду. Я понял: Коля убит».
Убийца кричит брату: «Добивай!» — и, на ходу перезаряжая ружье, кидается за Ларюшкиным. Тот чуток поотстал и был метрах в пятнадцати от всех. Но Николай Сипилин «подвел» брата: он не стал преследовать Митюшина, а, бросив ружье, в страхе убежал. Вениамин: «Я бреду и все время оглядываюсь. Вижу, как странно, скачками, лицом ко мне, отпрыгивая, уходит Ларюшкин — видно, боялся повернуться спиной к убийце…» Убийца успевает сделать третий выстрел по убегающему и даже попадает в него, но дробь пятого калибра застревает в телогрейке. Митюшин: «Смотрю, Ларюшкин бежит. Ага, думаю, теперь не возьмете, уйдет! Радуюсь: расскажет, если меня прикончат».
Когда Митюшин понял, что добивать не будут, решил идти к лодкам. Высокие сапоги скоро залило, он снял их и, шатаясь, брел несколько километров до протоки, потом вошел в воду и поплыл.
Легко сказать — поплыл… Вот неполный перечень повреждений у Митюшина: «размозжение реберной дуги, разрыв диафрагмы, ранение печени, желудка и кишечника». Плыл Митюшин, все время зажимая одной рукой страшную рану в животе: «Боялся, все вывалится…» Доплыл до берега. Сил уже почти не было, далее он полз на четвереньках. «Все время убеждал себя: только б не потерять сознание, только б не потерять!»
Выбрался к лодкам. Большаков заводит мотор, выезжают на середину Оки. Вдалеке показалась «Ракета». Мчавшееся судно резко присело, взяло на борт Митюшина. «Ищите браконьеров в Игошине и Сенине. Один — с бородой. Другой — горбоносый!» — твердил Митюшин. Так впоследствии и оказалось: преступники были из села Игошина. Оперировал Митюшина его одноклассник, хирург Третьяков. А между ними вот какая случилась ранее легенда. На вернувшегося с флота Митюшина нечаянно засмотрелась Нина, подруга и, более того, невеста медика Третьякова. Да так засмотрелась, что оторваться не смогла и ушла насовсем к моряку. С тех пор одноклассники не пересекались. И тут такая встреча… Несколько часов колдовал в операционной хирург. «Я тебе, говорит, покажу, как Нинку вдовой делать! Заштопаю и будешь, говорит, как новенький, любить ее и радовать, понял?! И спас охотоведа. Вопреки предыдущим эмоциям и разрывам. Даже назло им».
Марина Ивановна зачитала отрывок из остросюжетной поэмы, причем написанной не самым очевидным ритмом: четырехстопный амфибрахий нынче редок и незаслуженно забыт. Но именно амфибрахием раскрывается тревожная, потаенная, как сфагнум, подоплека Мещёр.
Смещение четвертое. Солотча—Паустовский—тропа
Парк‑отель «Паустовский». Жилой комплекс «Паустовский». Ресторан «Паустовский». Фитнес‑центр «Паустовский»… В Солотче Паустовским названо почти все. Потомки, как умеют, воздают креатору бренда «Мещёра». Предполагал ли автор «Мещёрской стороны», что признание будет столь недвижимостным, хотя повесть построена на движении? Сколько раз по тексту он финтил, как бы заметая следы: «…в Мещёрском крае нет никаких особенных красот и богатств, кроме лесов, лугов и прозрачного воздуха. Край очень скромен — так же, как картины Левитана». Но вышло иначе, вышло то, о чем предупреждал Пришвин, раскритиковав коллегу: «Вы знаете, что вы наделали своими восторгами перед Мещёрой! В вашей тихой Солотче уже строят сотни дач для жителей Рязани. Пойдите‑ка теперь в луга и найдите хоть один цветущий шпорник. Поищите! Черта с два вы его найдете! Красоту только тронь небрежной рукой, — она исчезнет навеки». «Коль не дано предугадать, как наше слово отзовется, то пусть оно сперва заткнется…»
Но Паустовский сделал больше, чем воспел. Он совершил креативную революцию. Освободил отпускников. Дал им волю.
Ежегодный отпуск был самым оригинальным из советских изобретений. Трудовой кодекс 1922 года провозглашал — впервые в мире — право на ежегодный двухнедельный отпуск для всех, кто трудился по найму и проработал непрерывно не менее одиннадцати месяцев. Курорты, по словам наркома Семашко, должны были стать «ремонтными мастерскими для восстановления здоровья трудящихся, для обретения сил и энергии перед очередным рабочим годом. У французских рабочих, — подчеркивал Семашко, — есть только один дом отдыха — кладбище».
Но ежегодный отпуск был своего рода пустой оболочкой, которую предстояло заполнить оздоровлением и личностным ростом в коллективе. Успешность отпуска выражалась в килограммах прибавленного веса и в количестве разученных с коллективом хоровых песен. Паустовский увел отпускника из коллектива и от врачебного надзора. Он предложил и на себе испытал другой, дикий вид отпуска, где вероятно нарваться на волков, потонуть в болоте или угодить под дробь браконьера. Полноценная жизнь, а не монотонный ремонт. Оказалось, полнота ощущений доступна не только на топчане у моря, но и под сенью «рудных» сосен. А комфорт — дело десятое. Турбазы и пионерлагеря, которые после книги Паустовского массово строились в Мещёре, — это апофеоз аскетизма. Да вот загляните в баню при доме гравера Пожалостина, где лето за летом жил Паустовский с друзь-ями — Гайдаром, Фраерманом. Метраж там не больше, чем в малогабаритной кухне. Но зачем квадратные метры, когда в твоем распоряжении триста тысяч гектаров заповедника? «Надо жить километрами, а не квадратными метрами», — пели барды у мещёрского костра.
Ночевать можно в стогу. «Мне приходилось ночевать в стогах в октябре, когда трава на рассвете покрывается инеем, как солью. Я вырывал в сене глубокую нору, залезал в нее и всю ночь спал в стогу, будто в запертой комнате. А над лугами шел холодный дождь и ветер налетал косыми ударами» («Мещёрская сторона»).
…Так бывает: упрешься в, казалось бы, финальную стену, в окончательный вроде тупик. Но ткнешь ее, как Буратино носом очаг, — а стена‑то картонная. А за ней новые дебри, другие имена, иная лексика. Внедряемся.
Известно, где стартует тропа Паустовского, там и стенд есть. Но вот финал открыт. Тропа перетекает в текст, болота превращаются в сосны, луга сливаются с небом. Под ногами песочек, мы топаем к Поганому озеру, где заблудился Гайдар.
Мещёрская тропа похожа на букву Щ, которую хотели -изъять из алфавита Ломоносов, Тредиаковский, прочие приверженцы порядка и опрятности.
Но Щ существует. Перемещает. Защищает.
И что‑то еще.
Опубликовано в журнале "Русский пионер" №133. Все точки распространения в разделе "Журнальный киоск".