Мы приехали на кладбище втроём: я, Серёга и Игорь. Серёга называл Игоря экстрасенсом, а сам Игорь поправлял:
– Не экстрасенс, а просто чувствительный.
Кладбище было старым, на отшибе посёлка. Туда сбрасывали снег с дороги, и за зиму ограды покосились так, что весной пришлось собирать их по частям. Мы с Серёгой взялись поправить, что можно, – это было одно из тех дел, на которые подписываешься, потому что в сорок лет вдруг понимаешь, что нормальных дел и не делал никогда.
Игорь ходил между могилами и трогал воздух ладонью, как будто проверял температуру. Я не верил ни в чёрта, ни в призраков, но Игорь был спокойный, не навязывался и денег не просил – просто говорил: «Вот здесь плиту сдвинуло, а здесь крест лежал изголовьем на восток». Мы проверяли по ямам в земле – сходилось.
Детскую могилу я заметил сразу. Берёза выросла прямо сквозь ограду, раздвинув прутья, и ствол ушёл вверх – белый, в чёрных трещинах, как облупленная краска на старом подоконнике. Памятник, дешёвую бетонную стелу, привалило к стволу, и камень словно врос в кору. Мы подняли его, поставили ровнее. Я прочитал имя, даты и зачем-то посчитал в уме: шесть месяцев. Шесть месяцев от рождения до смерти. Серёга вытер камень тряпкой и сказал:
– Ну вот, теперь стоит.
Я помню, что тогда подумал: стоит – и ладно. И больше думать не хотел. И тут Игорь подошёл и замер возле этой могилы.
– Там девочка, – сказал он.
Было часов семь вечера, солнце ещё держалось над лесом. Я сидел на перевёрнутом ведре, курил.
– Какая девочка?
– Светленькая. Лет десяти, не больше. Платье зелёное, шерстяное, с длинным рукавом. Стоит и смотрит на нас.
Я оглянулся. Никого. Серёга хмыкнул и пошёл за ломом – мы собирались выворачивать старый столбик у соседней ограды. Игорь не двинулся с места.
– Странно, – сказал он тихо. – Не плачет. Просто стоит. Как будто ждёт, когда заметят.
Я затушил сигарету. Хотел сказать: «Хватит», – но что-то в его голосе мешало. Он говорил так, будто читал вслух скучную сводку, и это было хуже, чем если бы он пугал.
Мы заканчивали у дальней стены, когда Игорь вдруг отвлёкся, повернул голову и проследил за чем-то, чего я не видел. Потом вытер нос тыльной стороной ладони – жест у него был такой, когда он нервничал.
– Опять она. Ходит туда-сюда. Уходит к своей ограде и возвращается. И рукой так... – он показал, как водят пальцем по стеклу, – буквы выводит.
– Какие буквы? – спросил Серёга.
– Не знаю. Не разбираю. Она быстро.
Я бросил лопату. Пошёл к той могиле. Берёза качала листьями – мелкая, дрожащая листва шумела, как помехи в радиоприёмнике. Я стоял, смотрел на памятник и чувствовал только пустоту и запах нагретой за день коры. Ничего.
Я сказал Игорю:
– Ты говоришь – буквы пишет. Может, имя?
Он пожал плечами.
– Я спросил. Она на камень показала.
– В смысле – на камень?
– На памятник. Тычет пальцем и опять своё выводит.
На памятнике была выбита фамилия: Красовская. Имя: Мария. И даты, между которыми уместилось шесть месяцев.
– Фамилия, – сказал я. – Она показывает фамилию. Не слышал о таких?
Игорь покачал головой.
– Может, они родственницы, – сказал я скорее в шутку, просто хотел подыграть Игорю. – Она хочет, чтобы её имя написали рядом.
Игорь посмотрел на меня как-то странно – не как на идиота, а как на человека, который только что сам догадался о том, что ему не хотели говорить.
– Да, – сказал он. – Наверное.
Дома я долго сидел в прихожей, не снимая ботинок. Жена спросила:
– Ты чего?
Я ответил:
– Устал.
Она больше не спрашивала. В последнее время мы мало разговаривали. И я не знал, как ей объяснить про девочку.
У меня была сестра, младше меня на восемь лет. Она утонула – купались вместе, я отвернулся на минуту, и всё. Это было двадцать три года назад, но до сих пор, когда я вижу детскую могилу, у меня внутри что-то обрывается и летит, летит вниз без остановки. Я никому про это не рассказывал. Даже Серёге, хотя дружили мы крепко. Он один не отвернулся от меня, когда я бросил Варю и женился на Ксюше, – остальные все друзья отвернулись. Варю я любил, но у нас не было детей. А я хотел детей, особенно дочку. Чтобы назвать её именем сестры. И когда Ксюша забеременела, ушёл от Вари. Она потом вышла замуж и родила двойняшек, так что дело не в ней было, а во мне. А Ксюша мне соврала. Говорила, что не жалеет об этом, но я знал, что жалеет. Ей сорок один, и если я смирился, что детей у нас не будет, она только делала вид, что смирилась.
Той ночью я подумал: если бы моя сестра могла что-то сказать, что бы она попросила? Чтобы помнили? Чтобы не забывали, как её звали? Или чтобы я перестал винить себя?
Я не знал. Но на следующий день пошёл в поселковую библиотеку.
Библиотекарша, пожилая женщина с рыжими волосами, долго смотрела на меня поверх очков.
– Красовские? Такие здесь не живут уже лет тридцать. Последняя – старуха Красовская – умерла в девяносто четвёртом. А вам зачем?
– По работе, – соврал я. – Архивы поднимаем.
Она дала мне подшивку районной газеты. Я листал пожелтевшие страницы, пока не нашёл заметку на четвёртой полосе – маленькую, в три абзаца, с размытой фотографией.
«Пропала без вести Красовская Анна, 10 лет. Вышла из дома 15 июля и не вернулась. Была одета в зелёное вязаное платье, на ногах – сандалии коричневого цвета».
Зелёное вязаное платье. Я перечитал это три раза. Подшивка лежала на столе, а у меня дрожали руки. Я не верил Игорю. Я не верил в призраков. Но Игорь, приехавший в наш посёлок впервые в жизни, сказал про зелёное шерстяное платьишко ещё до того, как я вообще узнал, что была какая-то Анна.
Я переснял заметку на телефон.
Дальше пошло медленно и муторно, как всегда, когда начинаешь расспрашивать людей о том, о чём они не хотят говорить.
Старожилы помнили Красовских. Семья была нехорошая: отец пил, мать ходила с синяками, трое детей – мал мала меньше. Младшая, Мария, умерла от воспаления лёгких в шесть месяцев. Старшая, Аня, пропала тем же летом. Мать говорила соседям: «Уехала к тётке в область». Но никто не видел, чтобы девочку провожали на автобус. И чемодана не было. И тётка потом как-то приезжала, спрашивала, почему Аня не пишет.
Участковый тогда приезжал, составил протокол, покрутился и уехал. Семья была неблагополучная – чего с них взять. Мать сказала: «Убежала из дому, а я ей зла не желаю, пусть живёт как хочет». И всё. Дело закрыли.
Кто-то из соседей помнил, что отец сам заливал бетонное основание под памятник. Сам, хотя никогда раньше руками не работал.
– И слишком глубоко заливал, – сказал старик, сидевший на лавочке у бывшего дома Красовских. – Я ещё подумал: куда так глубоко-то? Дитё ведь маленькое, гробик – как коробка из-под обуви. А он роет и роет.
Я спросил:
– Неужели никто не догадывался?
Старик сплюнул в пыль.
– Догадывались. Но кому охота лезть? Своих забот полно.
Я не знал, что делать с этой правдой.
Отец девочки в итоге спился и замёрз под забором. Мать уехала и не вернулась – то ли жива, то ли нет. Свидетелей не осталось. Искать справедливости было не у кого и незачем.
Я сказал об этом Игорю, когда мы снова пришли на кладбище – уже не работать, а просто стояли у берёзы.
– Чего она хочет? – спросил я осторожно у Игоря. Теперь уже серьёзно, не подыгрывал.
– Ты сам в прошлый раз сказал.
Я достал из рюкзака маркер, подошёл к памятнику. Под выбитой надписью «Мария Красовская» вывел печатными буквами: «Анна Красовская». И снизу: «10 лет».
Игорь смотрел в сторону, на то место, где кончалась тень берёзы.
– Ну что? – спросил я.
– Ничего, – сказал он. – Ушла.
– Совсем?
– Нет. Но теперь она не одна.
Я оглянулся. Ветер шевелил листья, и солнечные пятна дрожали на траве. Я ничего не видел. Но почему-то представил: девочка в зелёном шерстяном платьишке держит на руках младенца, завёрнутого в белое. И они стоят под берёзой, которая выросла из их общей могилы, – огромная, живая, шумящая на ветру.
Когда я вернулся домой, я сказал Ксюше:
– Нам нужно развестись.
Я ждал слёз, скандала, вопросов – в конце концов. Но на её лице читалось лишь облегчение.
– Ты встретил другую? – спросила она.
Я решил подыграть.
– Да.
Ксюша качнула головой.
– Ладно. Я тебя не виню.
Я никогда не расскажу Ксюше, почему решил расставаться с ней именно в тот день. И Серёге не расскажу. И сам себе не смогу объяснить, что изменилось. Но когда я курю на балконе и смотрю в темноту, я иногда думаю: у моей сестры нет могилы – её унесло течением. Но, может быть, она тоже где-то стоит и ждёт, чтобы я просто назвал её по имени.
И я называю.