Вторая половина XVII века стала для Русской церкви временем тектонических сдвигов. Реформы патриарха Никона, болезненный раскол, борьба старого и нового — всё это кипело и бурлило в умах и душах. В этом водовороте в 1666–1667 годах состоялся Большой Московский собор — самое представительное церковное собрание в допетровской России. Собор, созванный царём Алексеем Михайловичем, должен был поставить точку в спорах о богослужебных реформах и навсегда осудить старообрядцев. Однако среди его решений было одно, которое выходило далеко за рамки споров о двоеперстии и «аллилуйе». Собор наложил строжайший запрет на иконы с изображением Бога Отца. Постановление было жёстким и недвусмысленным, но почему же оно было принято и что за ним стояло?
Незримый и неописуемый
Главная причина запрета коренилась не в политике, а в богословии. Седьмой Вселенский собор (787 год) установил непреложный принцип: икона возможна только потому, что Бог стал человеком. Иисуса Христа можно изображать, потому что Он имел плоть, Его видели люди. В отношении же Бога Отца всё иначе.
В 43-й главе деяний Большого Московского собора, которая так и называлась — «О иконописцех и Саваофе», было записано: «Повелеваем убо от ныне Господа Саваофа образ впредь не писати: в нелепых и неприличных видениих, зане Саваофа (сиречь Отца) никтоже виде когда воплоти… Отец бо не имать плоти».
Саваоф — одно из ветхозаветных имён Бога, и Собор прямо указывал: никто не видел Отца во плоти, поэтому нельзя приписывать Ему человеческий облик. Изображать Бога Отца как старца с седой бородой — значит «поругаться» иконе, пытаясь заключить неописуемое в рамки человеческого воображения. «Коим же, невидимого и бестелесного и не описанного и не образного Бога, кто может сотворить подражание; пребезумия убо…» — вопрошал Иоанн Дамаскин.
Западное влияние и «Отечество»
Однако, как это часто бывает, причина была и более конкретной. К середине XVII века на Руси получила распространение иконография «Отечество» — изображение Бога Отца в виде седобородого старца («Ветхого днями»), с Богом Сыном (обычно в виде отрока) на коленях и голубем (Святым Духом) между ними.
Эта композиция, пришедшая из западной, католической традиции, к тому времени уже была широко известна и «утвердилась в ряде иконографических направлений». Например, в Успенском соборе Московского Кремля появилась фреска «Отечество», созданная под влиянием итальянских мастеров, работавших в Москве. Собор счёл это новшество «зело нелепо и неприлично».
Здесь крылась богословская проблема: такая икона смешивала ипостаси Троицы, представляя Отца как «дедушку», а Сына — как Его «внука», что искажало догмат о единосущии и нераздельности Святой Троицы. Собор, по сути, вернул русскую иконопись к строгому следованию византийским канонам, отсекая чуждое, «латинское» влияние.
Единство, нарушенное запретом
Интересно, что запрет касался не только изображения одного лишь Бога Отца. Собор также осудил практику изображать Святую Троицу в виде трёх отдельных фигур, что было распространено, например, в западноевропейской живописи. Вместо этого иконописцам было предписано изображать лишь «Ветхозаветную Троицу» — сцену явления трёх ангелов Аврааму у дуба Мамврийского. Именно это событие, а не фантазия художника, и является единственным допустимым, поскольку оно засвидетельствовано в Священном Писании. Знаменитая икона Андрея Рублёва — как раз образец этого канона.
Получается парадокс: Большой Московский собор, осудивший старообрядцев за приверженность «старине», в вопросе иконописания сам выступил как ревнитель древних, византийских традиций, отвергнув сравнительно новые иконографические веяния.
Наследие, которое не стёрли
Однако история распорядилась иначе. Строгий запрет Собора не смог полностью искоренить народную любовь к образу Бога Отца. «Тяжело найти такой православный храм, где бы этого изображения не было» — констатируют сегодня. Иконы «Отечество» и «Ветхий днями» продолжали писать, несмотря на формальный запрет.
Так что же получается: соборное решение оказалось бессильным? Вовсе нет. Собор 1666–1667 годов установил для Русской церкви важнейший богословский ориентир: икона — это не иллюстрация, а свидетельство. Она возможна только тогда, когда был реальный, исторический Первообраз, явленный людям во плоти. И сегодня, глядя на икону «Троица» Рублёва, мы видим не портрет, а образ, который говорит о Боге неизмеримо больше, чем любая попытка изобразить Его старцем. В этом, возможно, и заключается главный урок Большого Московского собора.