— У меня в голове просто не укладывается! Ты как вообще со мной так поступать можешь? Если ты забыл, то я напомню: мы с тобой родные брат и сестра, у нас родители общие! Ты почему решил, что наследство должно принадлежать исключительно тебе? Да я, если придется, все эти бумажки в суде оспорю! А заодно, и перед всеми тебя опозорю! Пусть знают, какой ты гад!
***
В большой трехкомнатной квартире на окраине города было непривычно тихо. После сорока дней со дня смерти матери эта тишина казалась почти осязаемой, она висела в воздухе вместе с запахом восковых свечей и старой мебели. Кирилл сидел на кухне, обхватив руками кружку с остывшим чаем. Напротив него, за старым дубовым столом, сидела его младшая сестра Лидия. Она медленно размешивала сахар, хотя в ее чашке его не было уже давно.
— Ну что, Кирилл, — Лидия наконец подняла глаза. — Гости разъехались, сорок дней прошли. Пора нам как-то решать, что делать дальше.
— О чем ты именно? — Кирилл не поднимал взгляда. — Нам нужно дачу в порядок привести, забор там совсем завалился. Да и машину отцовскую надо на техосмотр отогнать, прежде чем на продажу выставлять.
— Да брось ты, — Лидия отставила кружку в сторону. — Ты прекрасно понимаешь, что дача и эта старая развалюха — это копейки. Мы сейчас сидим в квартире, которая стоит минимум пятнадцать миллионов. Вот о чем надо говорить.
Кирилл медленно поднял голову. Его лицо было спокойным, но в глазах мелькнула усталость.
— Мы это уже обсуждали пять лет назад, Лид. Родители подарили эту квартиру мне. Официально. Все документы на руках. Она не входит в наследство.
— Подарили? — Лидия горько усмехнулась. — Давай называть вещи своими именами. Они просто переписали ее на тебя, потому что ты тогда запел песню о том, как тебе нужно «гнездо» для будущей семьи. А мне они сказали: «Лидочка, подожди, мы тебе поможем позже». Помнишь эти слова?
— Помню. Они действительно хотели помочь.
— Хотели, но не помогли! — голос Лидии стал громче. — Сначала папа заболел, потом мама за ним следом. Все их сбережения, которые они откладывали «для Лидочки», ушли на врачей, на операции, на сиделок. Ты же сам знаешь, сколько стоил этот последний год их жизни.
— Знаю. Я сам оплачивал половину этих счетов, Лид.
— Вот именно! Ты оплачивал половину, и я оплачивала, чем могла. Только разница в том, что ты платил из зарплаты, живя в собственной огромной квартире, а я отдавала последние деньги, живя с двумя детьми в съемной однушке! Тебе не кажется, что это, мягко говоря, несправедливо?
Кирилл вздохнул и потер переносицу.
— Справедливость — штука сложная. Родители решили так, как решили. Это была их воля. Они хотели, чтобы у меня была база.
— А у меня? У меня базы быть не должно? Я что, не их дочь? Или я какая-то бракованная, раз мне можно только «обещания» раздавать?
— Лида, не заводись. Мама с папой тебя очень любили.
— Если бы любили одинаково, они бы не оставили меня на улице. Знаешь, как обидно было? Я каждый раз, когда к ним приходила, видела эту дарственную в папке с документами. Она как бельмо на глазу была. А они мне все твердили: «Ничего, Лида, вот дачу продадим, добавим и тебе купим». Ну и где эта дача теперь? Тот гнилой сруб, за который дадут от силы миллион?
— Ну, может, полтора, если повезет, — тихо добавил Кирилл.
— Полтора! — Лидия всплеснула руками. — Нам по семьсот пятьдесят тысяч на брата? И что я на них куплю? Коврик в прихожую? Кирилл, посмотри на вещи реально. Ты в шоколаде, а я в яме.
— И что ты предлагаешь? — Кирилл отодвинул кружку. — Я не собираюсь продавать свой дом. Я здесь ремонт сделал, я здесь планирую жить дальше.
— А я предлагаю, чтобы все было по-честному. По совести, раз уж родители не успели сделать все по закону. Эта квартира — это наше общее наследство, что бы там в бумажках ни было написано. Ты должен выплатить мне половину ее стоимости.
Кирилл на мгновение замер, словно не веря своим ушам.
— Половину? Ты сейчас серьезно?
— Абсолютно. Семь с половиной миллионов. Можешь взять ипотеку, можешь продать квартиру и купить себе поменьше. Но это будет честно. Мы — дети одних родителей. Почему один получает все, а другой — шиш с маслом?
— Семь с половиной миллионов... — Кирилл покачал головой. — У меня нет таких денег, Лида. И ипотеку мне на такую сумму никто не даст с моей официальной зарплатой.
— Значит, продавай эту квартиру. Купишь себе отличную однушку, еще и деньги останутся. А я смогу наконец-то внести первый взнос и взять нормальное жилье для детей. Им в школу скоро, а мы до сих пор по чужим углам мотаемся.
— Лида, это мой дом. Ты понимаешь это слово? Дом. Я не хочу никуда переезжать. Почему я должен ломать свою жизнь из-за того, что ты считаешь это «справедливым»?
— А почему моя жизнь должна быть сломана? — Лидия встала и начала ходить по кухне. — Я десять лет ждала этой помощи. Десять лет! Я верила им, верила тебе. Когда ты въезжал сюда, я слова не сказала против. Думала: ну ладно, Кириллу сейчас нужнее, он старший, он мужчина. Но годы идут, родители умерли, и что в итоге? Ты — хозяин жизни, а я — приживалка?
— Ты никогда не была приживалкой.
— Да? А как это называется? Я даже прописаться нигде не могу по-человечески. В поликлинику детей вожу по липовым справкам. Кирилл, неужели в тебе ничего не дрогнуло? Мы же родные люди.
— Именно потому что мы родные, я не понимаю, как ты можешь требовать у меня деньги за подарок. Если бы тебе подарили на день рождения машину, а мне — ничего, я бы не пришел к тебе через пять лет требовать половину ее стоимости.
— Это другое! Это жилье! Это база для жизни! Не сравнивай машину с крышей над головой.
— Разницы нет. Это собственность. Родители имели право распоряжаться ею так, как хотели. Они выбрали меня. Может, они видели, что я более ответственно отношусь к вещам? Помнишь, как ты свои первые деньги спустила на отдых в Египте, а я их в банк положил?
— Ой, началось... — Лидия закатила глаза. — Опять ты со своей правильностью. Да, я хотела жить здесь и сейчас. А ты всегда был маленьким старичком. Но это не повод обкрадывать сестру!
— Я тебя не обкрадывал.
— Обкрадывал! Своим молчанием, своим согласием на эту сделку. Ты же мог сказать тогда: «Мама, папа, давайте оформим на двоих». Но ты промолчал. Ты жадно схватил эти ключи и сделал вид, что так и надо.
— Я не промолчал. Мы обсуждали это. Папа сказал, что ты все равно выйдешь замуж, и муж должен обеспечивать жильем. А я должен привести жену в свой дом. Старая закалка, Лид. Что я мог сделать? Спорить с отцом?
— Мог проявить благородство. Но откуда у тебя оно? Ты же всегда думал только о себе. Даже когда мама болела, ты высчитывал, сколько ты потратил на лекарства, чтобы потом напомнить мне об этом.
— Я не высчитывал! Я просто вел учет расходов, чтобы мы понимали, на что уходят деньги!
— Это одно и то же, Кирилл. Ты — сухарь. Холодный, расчетливый сухарь. И сейчас ты стоишь на пути к нормальной жизни моих детей. Твоих племянников, между прочим.
— Не надо давить на жалость через детей. Это некрасиво.
— А оставлять сестру в нищете — красиво? — Лидия остановилась прямо перед ним. — Я прошу тебя по-хорошему. Давай найдем компромисс. Продай квартиру, возьми себе поменьше, а разницу отдай мне. Это не семь с половиной миллионов, пусть будет пять. Я согласна на пять!
— У меня нет и пяти миллионов, Лида. И продавать я ничего не буду.
— То есть это твое окончательное слово? — ее голос стал опасно тихим.
— Да. Я помогу тебе с продажей того, что осталось. Могу даже свою долю от машины тебе отдать. Это будет мой подарок. Но квартиру не трогай.
— Подарок? Твои двести тысяч — это подарок? — Лидия внезапно рассмеялась, и этот смех был неприятным, колючим. — Ты серьезно думаешь, что можешь откупиться от меня этими жалкими грошами?
— Это не гроши, это все, что я могу предложить без ущерба для своей жизни.
— Твоя жизнь... Твой комфорт... Твое спокойствие... — Лидия начала загибать пальцы. — А на мою жизнь тебе плевать. Ты даже не спросил, как мы перезимуем в той квартире, где из окон дует так, что дети из простуд не вылезают. Хозяин квартиры хочет ее продавать весной, и нам придется опять искать жилье, платить комиссию, переезжать... Ты хоть раз коробки со шмотками по этажам таскал?
— Переезды — это всегда тяжело, я понимаю.
— Ни черта ты не понимаешь! — вскрикнула она. — Ты сидишь на куче золота и рассуждаешь о том, как трудно живется беднякам. Это подло, Кирилл. Просто подло.
— Лида, успокойся. Криком ты ничего не добьешься.
— А чем я добьюсь? Мольбами? Я уже просила. Логикой? Она на тебя не действует. Родственными чувствами? У тебя их нет.
Кирилл встал, подошел к окну и долго смотрел во двор, где дети играли в песочнице.
— Родители не хотели этой войны, — сказал он, не оборачиваясь. — Если бы они знали, во что превратится их решение, они бы, наверное, вообще ничего не оформляли.
— Если бы они знали, что их сын окажется таким жадным, они бы точно все переиграли. Мама в последние дни часто плакала, когда мы о будущем говорили. Теперь я понимаю, почему. Ей было стыдно перед мной. Она чувствовала, что они совершили ошибку.
— Она плакала, потому что ей было больно и страшно умирать, а не из-за квартиры. Не выдумывай того, чего не было.
— Откуда ты знаешь? Ты же не сидел с ней ночами, когда она бредила! Ты приходил на час, приносил продукты и убегал «по делам». А я слушала ее. Я видела ее глаза.
— Я работал, Лида. Чтобы у нас были деньги на эту самую помощь. Хватит делать из себя единственную страдалицу.
Лидия подошла к двери, но задержалась на пороге.
— Знаешь, я до последнего надеялась, что ты сам заговоришь об этом. Что тебе не позволит совесть просто так забрать все себе. Я думала: «Кирилл — он же брат, он не бросит». Как же я ошибалась.
— Я тебя не бросаю. Я предлагаю реальную помощь. Деньги с продажи дачи и машины — это неплохой старт.
— Это подачка, а не старт. И мне твои подачки не нужны.
— Тогда что тебе нужно? Разрушить мою жизнь, чтобы почувствовать себя отомщенной?
— Мне нужна справедливость. И если ты не хочешь по совести, мы будем действовать по-другому.
— Это как же? — Кирилл обернулся. — В суд пойдешь? На каком основании? Дарственная оформлена по всем правилам. Родители были в здравом уме.
— Мы это еще проверим, — Лидия прищурилась. — Ты же знаешь, что в нашей стране при желании можно оспорить что угодно. Я найду адвоката. Я расскажу, как ты психологически давил на них. Как ты изолировал их от меня.
— Ты с ума сошла? Какая изоляция? Ты сама не приходила!
— Это ты так говоришь. А соседи подтвердят, что видели только тебя. Что я была «редким гостем». И я объясню суду, почему. Потому что ты создавал такие условия. Ты манипулировал стариками.
— Лида, это уже грязь. Ты сама понимаешь, что это ложь.
— В суде нет лжи и правды, Кирилл. Там есть только доказательства и свидетели. И я сделаю так, что эта твоя «крепость» зашатается.
Кирилл смотрел на сестру и не узнавал ее. Перед ним стояла чужая, озлобленная женщина, готовая уничтожить все светлое, что было в их общем прошлом, ради квадратных метров.
— Ты готова разрушить наши отношения навсегда? — тихо спросил он. — После этого пути назад не будет. У тебя не останется никого из родных.
— А у меня и так никого нет, — Лидия резко открыла дверь в коридор. — У меня есть только враг, который живет в моей квартире. И я добьюсь своего, чего бы мне это ни стоило.
— Лида, остановись! Давай просто посидим и еще раз все обсудим. Без криков.
— Мы уже все обсудили. До встречи в суде, братец.
Дверь захлопнулась так сильно, что на кухне звякнули чашки в шкафу. Кирилл остался один. Он медленно сел обратно на стул и закрыл лицо руками. Сердце бешено колотилось в груди. Он не мог поверить, что их семья, которая всегда казалась ему крепкой и дружной, рассыпалась в прах всего за полчаса.
Он вспомнил, как отец, уже совсем слабый, пожимал ему руку и шептал: «Береги Лиду, сын. Она у нас бедовая, но добрая. Помоги ей, если что». Кирилл тогда кивнул, искренне веря, что так и будет. Но он не ожидал, что «помощь» в понимании сестры — это лишение его самого крыши над головой.
Судья вошла в зал и жестом разрешила всем сесть.
— Продолжаем слушание по делу об оспаривании договора дарения. Истец — Лидия Николаевна. Ответчик — Кирилл Николаевич. Слово предоставляется истцу для изложения уточненных требований и обстоятельств.
Лидия медленно поднялась. Ее голос сначала дрожал, но с каждым словом становился все тверже.
— Ваша честь, я хочу, чтобы суд понял одну простую вещь. Дело не только в бумаге, которую мой брат подсунул родителям. Дело в том, как он годами выстраивал эту схему. Кирилл всегда был в нашей семье «золотым ребенком». Ему прощалось все, его желания были законом.
— Лидия Николаевна, — перебила судья, — давайте ближе к фактам, касающимся дееспособности дарителей и условий сделки.
— Это и есть факты, Ваша честь! — воскликнула Лидия. — Психологическое давление началось не в день подписания документов, а гораздо раньше. Когда Кириллу исполнилось двадцать, отец продал свои акции, чтобы купить ему первую машину. Помню, как мама тогда сказала: «Лидочка, ты девочка, ты замуж выйдешь, а Кирюше надо статус иметь». И так было во всем. Когда я поступала в университет, мне сказали, что денег на платное отделение нет, потому что Кириллу нужно оплачивать стажировку за границей. Мне пришлось идти работать официанткой по ночам, чтобы хоть как-то доучиться. А Кирилл в это время жил в свое удовольствие.
Кирилл не выдержал и шумно выдохнул, покачав головой.
— Вам есть что добавить по существу сделки? — спросила судья Лидию.
— Да. Я утверждаю, что мой брат намеренно ограничивал мой доступ к родителям в последние годы их жизни. Каждый раз, когда я звонила, он говорил, что они спят, или плохо себя чувствуют, или не хотят разговаривать. Он создавал у них впечатление, что я ими не интересуюсь. Он внушал им, что я — отрезанный ломоть, а он — единственный защитник.
Адвокат Кирилла, Павел, поднялся со своего места.
— Ваша честь, позвольте задать вопрос истице?
Судья кивнула.
— Лидия Николаевна, вы утверждаете, что брат вас не пускал. Но есть ли у вас хоть одно сообщение, письмо или запись разговора, где Кирилл прямо запрещает вам приходить? Или, может быть, вы обращались в полицию по поводу того, что вам чинят препятствия в общении с престарелыми родителями?
Лидия замялась, ее лицо пошло красными пятнами.
— Нет... в полицию я не обращалась. Мы же семья! Я верила ему на слово. Когда он говорил: «Мама сегодня не в духе, лучше не приходи», я верила. А потом оказывалось, что в этот самый день они с нотариусом сидели на кухне и подписывали бумаги.
— Откуда вам это известно? — уточнил адвокат.
— Я узнала об этом позже от соседки, Елены Петровны! Она видела незнакомого мужчину с папкой. И видела, как Кирилл его провожал.
— Ваша честь, — Павел повернулся к судье, — присутствие нотариуса в доме пожилых людей не является доказательством махинаций. Это законная процедура.
— Но они были не в себе! — выкрикнула Лидия. — Мама в тот год уже путала имена, она могла забыть, завтракала она или нет. А отец... он после инсульта вообще плохо соображал. Как они могли подписать документ, который лишает одного из детей наследства?
— У нас есть медицинская справка, — спокойно ответил Павел, — выданная за неделю до сделки. Оба родителя были признаны способными принимать осознанные решения.
— Эти справки куплены! — Лидия ударила ладонью по столу. — Кирилл возил их к своему знакомому врачу. Он все продумал! Он всегда был таким — тихим, правильным, а сам за спиной у всех выстраивал свои делишки. Помните, Кирилл, как ты в детстве украл у отца деньги из кошелька, а свалил все на меня? Меня тогда на неделю в комнате заперли, а ты на эти деньги покупал друзьям конфеты и был героем.
— Лида, это было тридцать лет назад! — не выдержал Кирилл, вскакивая. — Ты сейчас серьезно приплетаешь детские обиды к суду?
— Пожалуйста, соблюдайте порядок! — судья постучала ручкой. — Ответчик, сядьте. Истец, продолжайте.
— Я хочу пригласить свидетеля, — сказала Лидия, тяжело дыша. — Елена Петровна, наша соседка, она знала родителей сорок лет.
В зал вошла невысокая женщина в аккуратном берете. Она выглядела напуганной, но решительной.
— Елена Петровна, — обратилась к ней Лидия, — расскажите, что вы видели в тот год, когда была оформлена дарственная. Как вели себя родители? Как вел себя Кирилл?
Свидетельница поправила очки и посмотрела на Кирилла с явным осуждением.
— Ну, что я могу сказать... Николай Иванович, покойный, он в тот год совсем притих. Раньше, бывало, выйдет во двор, анекдоты травит, а тут — тень тенью. Я как-то спросила его: «Коля, что ж ты такой хмурый?», а он мне: «Эх, Петровна, запутался я. Сын говорит одно, дочка — другое, а голова уже не та».
— О чем именно он говорил? — уточнила Лидия.
— Да все про жилье. Говорил, Кирилл его убеждает, что если на него квартиру не переписать, то придут какие-то черные риелторы или налоги будут такие, что не расплатишься. Пугал он его, в общем. А про Лидочку Николай Иванович всегда с теплотой говорил. Мол, жалко ее, двое детей, муж непутевый, надо бы подсобить.
— А вы видели, чтобы Кирилл проявлял агрессию? — спросил адвокат Лидии.
— Ну, крики слышала из-за двери. Голос у Кирилла громкий, командный. Николай Иванович только оправдывался: «Да, сынок, как скажешь, только не шуми». А когда Лида приезжала, Кирилл ее на пороге встречал. «Они отдыхают», говорит. И она уходила. Я ей еще тогда говорила: «Лида, ты посмотри, что творится!», а она добрая душа, верила брату.
Павел, адвокат Кирилла, поднялся для перекрестного допроса.
— Елена Петровна, вы утверждаете, что слышали разговоры за закрытой дверью. У вас какая-то особенная слышимость в доме?
— Обычная слышимость, панельный дом! Если люди кричат, все слышно.
— А вы можете дословно воспроизвести хоть одну угрозу со стороны Кирилла?
— Ну... дословно не припомню. Но тон был такой... неприятный. Требовательный.
— То есть, по сути, вы просто слышали громкий разговор сына с пожилым отцом, который плохо слышал?
— Он не был глухим! — отрезала свидетельница. — Он просто был напуган.
— Понятно. Ваша честь, свидетель дает оценочные суждения, а не факты.
Лидия снова вскочила со своего места.
— Оценочные суждения? Да вся моя жизнь — это факт того, что Кирилл — эгоист! Когда мама умирала, он мне позвонил только на третий день ее пребывания в реанимации. Знаете почему? Потому что боялся, что я успею к ней прийти и она что-то важное мне скажет!
— Лида, это бред! — выкрикнул Кирилл. — Я сам был в шоке, я врачей за грудки тряс, мне не до телефона было!
— Конечно, тебе было не до телефона. Ты в это время, небось, проверял, все ли документы в сейфе на месте. Ваша честь, посмотрите на него. Он даже сейчас не раскаивается. Он сидит в этой квартире, на этих трижды проклятых метрах, и считает, что он в своем праве. А то, что его племянники спят на двухъярусной кровати в кухне съемной квартиры — это ему плевать!
Судья вздохнула и посмотрела на часы.
— Суд объявляет перерыв на пятнадцать минут. Стороны могут обсудить возможность мирового соглашения.
Все начали выходить из зала. В узком коридоре Кирилл догнал Лидию у окна.
— Лида, постой. Ты зачем это делаешь? Зачем ты эту старуху притащила? Она же все врет, ты же сама знаешь! Она всегда нас ненавидела за то, что у отца машина была, а у ее мужа — ничего.
— Она не врет, Кирилл. Она видит то, что ты пытаешься скрыть.
— Что я пытаюсь скрыть? Что я три года выносил за отцом судна? Что я маму на руках в ванную носил, пока ты «находила себя» в очередном бизнесе?
— Я работала! — Лидия обернулась к нему, ее глаза горели яростью. — Я пахала на двух работах, чтобы моих детей не выкинули на улицу! А ты сидел у них на шее, подлизывался, создавал видимость заботы. Тебе было удобно там жить. Бесплатное жилье, мамина еда, папины связи.
— Мамина еда? Лида, мама последние два года кашу из ложечки ела! Ты о чем вообще? Ты хоть раз видела, как она выглядит, когда у нее приступ? Нет, ты приходила по праздникам, дарила коробку дешевых конфет и сидела с таким видом, будто делаешь нам одолжение.
— Я не могла приходить чаще! У меня дети! У меня муж, которому нужна поддержка!
— Твой муж — балласт, Лида. И ты это знаешь. Ты всю жизнь тянешь его за собой, а теперь хочешь, чтобы за его долги расплачивался я и память наших родителей.
— Не смей так говорить о моей семье! Мы — честные люди. Мы не воруем квартиры у родственников.
— Я ничего не воровал! Это был их подарок. Их благодарность за то, что я не бросил их, когда они стали обузой. А ты... ты просто ждала наследства. И когда поняла, что его нет, у тебя сорвало крышу.
— Благодарность? — Лидия горько рассмеялась. — Ты купил эту благодарность своим подхалимством. Знаешь, что мне мама сказала за месяц до смерти? Она прошептала: «Лидочка, прости нас, мы, кажется, что-то не так сделали с Кириллом».
Кирилл почувствовал, как внутри что-то оборвалось.
— Ты врешь. Ты сейчас это на ходу придумала.
— Нет, не придумала. Она плакала. Она хотела переписать завещание, но ты же от нее ни на шаг не отходил. Ты даже в туалет ее провожал, как конвоир.
— Я провожал ее, потому что она падать начала! У нее кружилась голова!
— Удобная версия, Кирилл. Очень удобная. Но в суде мы вытащим все. Я расскажу, как ты в школе крал деньги из фонда класса. Я расскажу, как ты подставил своего коллегу, чтобы занять его место. Все узнают, какой ты на самом деле «золотой мальчик».
Кирилл посмотрел на сестру с глубоким отвращением.
— Ты готова копаться в школьном грязном белье? Ради чего? Чтобы получить кусок бетона? Ты понимаешь, что после этого у нас не будет даже общей памяти? Мы станем врагами до гроба.
— Мы уже враги. Ты стал моим врагом в тот день, когда закрыл за собой дверь этой квартиры и сказал: «Тут больше нет твоего места».
— Я такого не говорил! Я сказал, что ты можешь приходить, когда захочешь.
— В гости? В дом своих родителей — в гости? — Лидия шагнула к нему вплотную. — Нет, братец. Я не гость. Я законная наследница. И я заберу свое. Даже если мне придется вывернуть твою жизнь наизнанку.
В коридоре появился адвокат Павла.
— Кирилл Николаевич, пойдемте. Перерыв закончен.
Кирилл молча повернулся и пошел за адвокатом. Его трясло. Он не ожидал, что Лидия зайдет так далеко. Эти истории из детства, эти искаженные факты — все это больно било по живому. Он действительно помнил тот случай с деньгами из кошелька. Только деньги взял не он, а сама Лидия, чтобы купить какую-то модную куртку, а он тогда взял вину на себя, потому что отец ее бы просто убил. Он молчал об этом тридцать лет. А теперь она использовала это против него.
Заседание продолжилось.
— Ваша честь, — произнес адвокат Лидии, — мы просим назначить независимую экспертизу подписей на договоре дарения. У нас есть подозрения, что Николай Иванович не сам подписывал этот документ, либо его руку направляли.
— Это серьезное обвинение, — судья посмотрела на Кирилла. — У вас есть основания для такого подозрения?
— Мы сравнили подписи на дарственной и на письмах, которые Николай Иванович писал дочери за полгода до этого. Видно сильное дрожание руки, которого нет на официальном документе. Это наводит на мысли о том, что подпись могла быть имитирована или получена обманным путем.
— Мы не возражаем против экспертизы, — сухо ответил Павел. — Нам скрывать нечего. Но мы просим суд учесть, что это затягивает процесс и наносит моральный вред моему подзащитному.
— Суд определит график экспертиз, — закончила судья. — На сегодня заседание закрыто.
Лидия вышла из зала первой, не оборачиваясь. Кирилл долго сидел на своем месте, глядя на пустую трибуну судьи.
— Она не остановится, — тихо сказал он адвокату. — Она готова уничтожить все.
— Это тактика, Кирилл, — ответил Павел, собирая бумаги в портфель. — Она пытается вывести тебя из равновесия, чтобы ты совершил ошибку. Предложил ей деньги, например.
— Я не дам ей ни копейки после того, что она здесь наговорила. Пусть подавится своей злостью.
— Не горячись. Суд смотрит на факты, а не на эмоции. Пока что у нее нет ничего, кроме слов обиженной женщины и показаний соседки-сплетницы. Экспертиза подтвердит твою правоту.
Кирилл вышел на крыльцо суда. Лидия стояла внизу, у ворот, и о чем-то горячо спорила со своим адвокатом. Она выглядела изможденной, но в ее жестах чувствовалась какая-то дикая, отчаянная энергия.
Он вспомнил их детство. Как они вместе прятались на чердаке дачи от грозы. Как Лида приносила ему тайком бутерброды, когда его наказывали за плохие оценки. Куда все это делось? Почему теперь между ними только ненависть и судебные иски?
Он сел в машину и долго смотрел на руль. Ему хотелось просто уехать, исчезнуть, вернуть родителей и ту старую жизнь, где квартира была просто местом, где пахнет пирогами, а не объектом судебных разбирательств. Но дороги назад не было.
Вечером он долго не мог уснуть. Тишина в квартире теперь казалась зловещей. Ему мерещились голоса родителей. «Зачем вы так с нами?» — словно спрашивал отец. «Помиритесь», — шептала мама.
Кирилл встал, пошел на кухню и налил себе воды. Он посмотрел на дарственную, которая лежала на столе. Этот лист бумаги теперь казался ему тяжелым, как могильная плита. Он знал, что правда на его стороне. Он знал, что он заслужил это жилье. Но цена этой правды с каждым днем становилась все выше.
Лидия тем временем в своей маленькой съемной квартире листала старые фотоальбомы. Она искала доказательства. Любую мелочь, которая могла бы задеть брата. Она уже не думала о родителях. Она думала о том, как Кирилл будет выглядеть, когда судья объявит его сделку недействительной.
— Ты еще попляшешь у меня, «золотой мальчик», — прошептала она, закрывая альбом. — Ты узнаешь, что такое остаться ни с чем.