Тапочки исчезли субботним утром, когда Люда ещё не успела открыть глаза до конца. Она свесила ноги с кровати, прошлась пальцами по холодному ламинату и поняла: это не совпадение.
Каждое утро тапочки стояли у кровати ровно, носками к двери. Привычка осталась с институтских времён, когда она жила в общежитии и дорожила каждой минутой. Три переезда, рождение двоих детей и восемь лет брака не сдвинули эти тапочки ни на сантиметр. А теперь их не было.
Люда села на краю кровати, потёрла глаза. Суббота. Девять утра. За стеной бормотал телевизор, кто-то из детей хрустел чем-то на кухне, и ламинат холодил ступни так, что пальцы непроизвольно поджались. Она наклонилась, заглянула под кровать. Пыль. Зарядка от старого телефона. Один детский носок с динозавром. Но никаких тапочек.
В коридоре раздались быстрые шаги. Полина, шесть лет, влетела в дверной проём босиком, в пижаме с единорогами. Волосы торчали в три стороны, на щеке алел отпечаток подушки.
– Мам! Ты уже встала?
Она улыбалась так широко, что это звучало не вопросом. Звучало началом чего-то, о чём ребёнок думал с вечера.
– Поля, ты не видела мои тапочки?
Дочка прижала ладошки ко рту. Глаза стали круглыми, и это была не шестилетняя актёрская игра. Чистое предвкушение.
– Мы их спрятали! Ну, мы с Димой. Это квест! Тебе нужно их найти, мам.
Из кухни донёсся голос Димы. Десять лет, в очках с третьего класса, говорит так, будто готовится к важному докладу.
– Мам, у нас для тебя задание. Два правила. Первое: ты не заходишь в наши комнаты без подсказки. Второе: подсказок будет ровно две. И ты играешь честно.
Люда потёрла переносицу. В гостиной на столе ждал ноутбук с отчётом, который нужно закончить к понедельнику. Половина готова, вторая требовала тишины и трёх спокойных часов. Она собиралась начать прямо с утра, пока дети смотрят мультики.
– Ребят, мне правда нужно поработать. Может, просто скажете, куда положили?
Тишина. Потом Полина, будто репетировала эту фразу не один вечер:
– Нет, мам. Это же квест.
В её голосе было что-то, от чего Люда не сразу нашла ответ. Не каприз и не хитрость. Ожидание. Как будто ребёнок стоит у закрытой двери и ждёт: откроют или нет.
Она посмотрела на свои голые ноги. В носках ходить можно, но тапочки принципиальны. Её утро, её ритуал, и дети это знают.
Люда вздохнула.
– Ладно. Давайте первую подсказку.
Дима вышел из кухни, дожёвывая бутерброд с сыром. Крошки осели на подбородке, он вытер их тыльной стороной ладони с такой деловитостью, будто закрывал планёрку.
– Подсказка номер один. Тапочки там, где ты давно не бывала.
Люда ждала продолжения. Его не было.
– Это всё?
– Этого достаточно. Подумай.
Полина подпрыгивала рядом, и каждый прыжок поднимал маленькое облачко из-под ковра в коридоре. Ковёр давно пора было пропылесосить. За последние три недели пылесос включался один раз, и то после того, как Барсик сбросил горшок с базиликом на подоконнике.
Барсик. Рыжий кот четырёх лет, весом шесть с половиной килограммов, с привычкой таскать мелкие вещи по квартире. Носки, карандаши, резинки для волос, однажды целую варежку из прихожей. Он появлялся бесшумно и исчезал так же, а на месте только что лежавшей вещи оставалась пустота и лёгкий запах нагретой шерсти.
Сейчас кот сидел на холодильнике и смотрел вниз. Хвост свисал вдоль боковой стенки, кончик подрагивал ритмично, как метроном.
– Где я давно не бывала, – произнесла Люда вслух и начала обход.
Балкон. Последний раз она выходила туда четыре дня назад снять бельё. Прохладно: два складных стула, старая коробка с ёлочными игрушками, сушилка с одинокой прищепкой. Тапочек не было. Она заглянула за коробку, сдвинула стулья. Пусто.
Через стекло балконной двери увидела Полину: дочка стояла в коридоре и наблюдала, прижав нос к стеклу. От дыхания стекло запотело, и Полина пальцем нарисовала на нём смайлик. Люда невольно улыбнулась, но тут же одёрнула себя. Нужно искать.
Кладовка. Узкая комнатка без окон, где пахло стиральным порошком и чем-то деревянным, как в старых сараях. Щёлкнула выключателем, обошла полки, заглянула за гладильную доску, сдвинула ведро с тряпками. На нижней полке обнаружила набор для шитья, который не открывала полгода, и коробку с обувью прошлого сезона. Тапочек нигде.
Вернулась в коридор. Дима сидел на полу у стены, подтянув колени к груди, и смотрел на неё снизу вверх. Полина стояла рядом, грызя ноготь на мизинце.
– Мам, ты не туда ищешь.
– Это вторая подсказка?
– Нет! Это не подсказка. Я просто говорю.
Дима посмотрел на сестру так, как взрослые смотрят на коллег, случайно нажавших «ответить всем».
– Поль. Ты знаешь правила. Не помогай без номера.
Люда опустилась на корточки перед ними. Ламинат давил в пятки, колени хрустнули. Она заметила, что сын одет не по-домашнему. Нормальная футболка, штаны с карманами, кеды зашнурованы.
– Ты куда-то собрался?
Он дёрнул плечом.
– Никуда. Просто.
«Просто» у десятилетнего мальчика означало что угодно, кроме «просто». Люда знала это, потому что в детстве отвечала ровно так же.
Первый час ушёл на методичный обход. Ванная: за стиральной машиной, в корзине с грязным бельём, за шторкой у душа, в шкафчике под раковиной. Ничего. Кухня: нижние шкафы, пространство между холодильником и стеной (туда влезла только рука по локоть), духовка (открыла на всякий случай), ящик с пакетами. Пусто.
Раздражение поднималось откуда-то из-под рёбер. Не злость на детей, скорее досада: она тратит субботнее утро на тапочки, а отчёт стоит. Экран ноутбука светился спящим режимом в гостиной, и каждый раз, проходя мимо, пальцы тянулись нажать пробел.
Но дети ходили за ней. Оба. Полина подпрыгивала и хлопала в ладоши, когда Люда открывала очередной шкаф. Дима шёл молча, руки в карманах, не отставая ни на шаг. От них пахло детским шампунем и поджаренным хлебом, и этот запах почему-то казался непривычно близким, как будто Люда давно не стояла рядом на таком расстоянии.
Когда в последний раз они оба были с ней одновременно? Она попыталась вспомнить и не смогла сразу. Последнюю неделю работала из дома каждый день, выходила из комнаты поесть и проверить Димины уроки. Полину забирала из сада свекровь, потому что Люда не успевала к пяти. Вечерами ноутбук занимал кухонный стол, и дети обходили его, как лужу на тротуаре.
Она остановилась посреди коридора.
– Дим, а вы правда спрятали?
Он кивнул. Быстро, коротко, будто подтверждал очевидное на уроке.
– Угу.
– А зачем?
– Потому что весело.
Полина добавила:
– И потому что ты всё время на компьютере.
Фраза прозвучала без обиды. С констатацией. Как «на улице дождь» или «молоко кончилось». Факт, простой и неопровержимый, от которого в груди стало тесно.
Телефон на кухонном столе мигнул уведомлением. Люда увидела имя начальницы и первую строку: «Люд, ты сможешь сегодня…» Она перевернула телефон экраном вниз. Не потому что забыла. Потому что решила не видеть.
К одиннадцати часам квартира была обыскана дважды. Шестьдесят восемь квадратных метров, три комнаты, кухня, два коридора, совмещённый санузел. Люда заглянула в места, о которых забыла: антресоль над входной дверью (зимние шапки и пакет с ёлочной мишурой), ящик с обувью в прихожей (босоножки, зимние сапоги, Димины старые кроссовки, из которых он вырос ещё осенью), барабан стиральной машины.
Тапочек не было.
Зато она обнаружила другое.
На холодильнике висел рисунок, приклеенный магнитом с надписью «Сочи 2019». Рисунок Полины: четыре человека и один кот. Все держатся за руки. Кот крупнее папы. Внизу корявым почерком: «Наша семья идёт гулять. Когда мама не работает».
Люда сняла рисунок и поднесла к свету. Бумага пожелтела по краям. Висел давно, может, месяц, может, два. Она не помнила, когда дочь его нарисовала. Не помнила, замечала ли раньше. Провела пальцем по буквам, ощутила неровности, вмятины от нажатия карандаша. Полина рисовала старательно, это было видно по толщине линий. Мама на рисунке улыбалась. В руках у мамы был не ноутбук, а мороженое.
Она вернула рисунок на место и отошла.
На верхней полке книжного шкафа в гостиной стояла коробка с настольной игрой «Остров сокровищ». Подарок на Новый год, декабрь прошлого. Целлофан был снят, крышка чуть помята, но фишки внутри лежали в заводском пакетике. Ни одной партии с декабря. Три месяца коробка пылилась на полке, и никто не предложил открыть, а она не вспомнила.
А в углу детской, за Диминым столом, Люда нашла записку. Обычный тетрадный лист в клетку, сложенный вчетверо. Почерк ровный и мелкий, без единой помарки.
«План квеста для мамы. Версия 3. Написано 14 марта».
Четырнадцатое было пять дней назад, среда. Он готовился. Продумывал. Переделывал дважды, прежде чем решился на третий вариант.
Люда развернула лист полностью. Семь пунктов, пять зачёркнуты. Рядом с каждым зачёркнутым пометка: «слишком просто», «мама догадается сразу», «Полька не сможет не проболтаться». Два оставшихся: «подсказка 1: где мама не бывает» и «подсказка 2: спросить у Барсика». Рядом с «Барсиком» нарисована рожица с усами и подпись «он знает».
Она сложила записку и убрала в карман штанов. Бумага была чуть влажной от детских пальцев, и прикосновение к ней почему-то ощущалось острее, чем все два часа поисков.
– Давайте вторую подсказку.
Люда вернулась на кухню. Полина аж подскочила на стуле. Дима поднял голову от планшета (не выдержал и начал смотреть видео, но тут же погасил экран, будто его поймали).
– Вторая подсказка, – он встал, поправил очки. – Спроси у того, кто ходит босиком и никому ничего не рассказывает.
– У Барсика.
Дима моргнул. Посмотрел на Полину. Полина посмотрел на Диму. Между ними пробежало что-то быстрое, и Люда не сразу разобрала, что именно. Не удивление. Замешательство.
– Ты откуда знаешь? – Полина округлила глаза.
– Угадала.
Про записку она не стала говорить. Пусть останется ощущение, что мама умеет читать мысли. В шесть лет это важнее правды.
Барсик сидел на холодильнике. Рыжий, пузатый, с надорванным ухом, подарком от дворового драчуна три года назад. В зелёных глазах не было ни интереса, ни равнодушия. Что-то третье: осведомлённость. Так смотрит тот, кто знает расположение каждого предмета в квартире и не собирается этим делиться.
– Барсик, – обратилась она к коту. – Где мои тапочки?
Кот мигнул. Медленно, одним веком, как делают коты, когда демонстрируют полное превосходство.
Полина захихикала.
– Он не скажет, мам. Он же кот.
– Тогда как мне его спросить?
– За ним идти нужно. Он покажет. Наверное.
Люда глянула на часы. Половина двенадцатого. Два с лишним часа потрачено на поиски. Отчёт ждал. Телефон, перевёрнутый экраном вниз, наверняка мигал новыми уведомлениями. Желудок бурчал, потому что она так и не позавтракала.
Но Полина стояла перед ней и перебирала край пижамы, как всегда, когда волновалась. А Дима снова убрал руки в карманы, смотрел в сторону, но не уходил.
Они ждали. Оба. Не ответа на загадку.
Люда решила дождаться, когда Барсик сам куда-нибудь двинется. Кот не шевелился. Он сидел на холодильнике с монументальным спокойствием, которое бывает только у котов и у тех людей, кто точно знает, что торопиться незачем.
Она решила сделать кофе. Чайник зашумел, потом коротко свистнул, и Барсик дёрнул ухом, но позиции не сдал. Люда насыпала растворимый в кружку с надколотым краем. Белая кружка, надпись «Маме от Поли», буквы кривые, «м» зеркальная. Подарок на прошлое восьмое марта. Кипяток поднялся коричневой пеной, она размешала, отпила и обожгла язык. Привычное жжение.
– Мам, ты вчера тоже пила кофе вечером, – заметил Дима из-за стола. – И позавчера.
– Я пью кофе каждый день, Дим.
– Ты раньше пила чай. С лимоном. И мы вместе пили после ужина.
Люда замерла с кружкой у губ. Пар поднимался к лицу, щекотал нос. Он был прав. Ещё два месяца назад они втроём сидели на этой кухне и пили чай. Барсик четвёртым, на подоконнике, бил хвостом по стеклу, когда за окном пролетали голуби. Потом начался новый проект. Следом дедлайн. Потом ещё один. Чай превратился в кофе. Кухня превратилась в рабочее место. А «вместе» незаметно стало «рядом, но каждый сам по себе».
– Давай сегодня заварим, – тихо сказала она.
Дима пожал плечами, но уголок рта дрогнул. Не улыбка. Начало улыбки, которую он пока придерживал.
В этот момент Барсик спрыгнул с холодильника. Шесть с половиной килограммов рыжего меха приземлились на линолеум с мягким шлепком. Кот прошёл мимо мусорного ведра, обогнул ножку стула и направился в коридор. Походка деловая: хвост трубой, шаг уверенный, ни одного лишнего движения.
– За ним, – шепнула Полина.
Они двинулись втроём. Люда впереди, Полина посередине (на цыпочках, палец у губ), Дима замыкающим. Он считал, что прикрывает тылы, и серьёзность на его лице вызывала желание одновременно смеяться и плакать.
Коридор. Поворот к ванной. Мимо зеркала в прихожей Люда мельком увидела отражение: растрёпанные волосы, старая футболка, круги под глазами. А за спиной двое детей, которые смотрели не в зеркало, а на неё.
Барсик остановился у двери ванной. Тронул её лапой. Дверь скрипнула и приоткрылась ровно настолько, чтобы протиснуться коту.
Люда зашла. Барсик нырнул в щель между стиральной машиной и стеной. Живот едва поместился, послышалось глухое шуршание по кафелю.
– Я уже смотрела за машинкой.
– Ты смотрела за машинкой, – ответил Дима из коридора. – А он пошёл дальше. Под ванну.
Она опустилась на колени. Плитка холодная и шершавая, колени тут же заныли. Наклонилась, заглянула под ванну. Темнота. Запах сырости, пыли и чего-то химического от моющего средства в углу. Включила фонарик на телефоне.
И увидела.
Под ванной лежала целая коллекция. Один детский носок (пара к тому, что был под кроватью). Три резинки для волос. Карандаш с обкусанным кончиком. Крышка от банки. Кусок фольги, свёрнутый в шарик. Маленькая плюшевая мышь, которую Люда покупала Барсику год назад и давно считала потерянной. Пуговица от Диминой школьной рубашки (он говорил, оторвалась на физкультуре). Обёртка от конфеты.
И тапочки.
Оба. Стояли ровно, носками к стене, будто кто-то аккуратно их составил. Левый покусан по краю, правый испачкан рыжим.
Люда вытащила их по одному. Поднесла к свету. На подкладке левого отчётливо виднелись следы зубов и когтей. Мелкая рыжая шерсть въелась в ткань, и от неё исходил слабый тёплый запах, как от кота, который проспал на вещи полночи.
Она медленно обернулась.
Полина стояла в дверях и грызла ноготь. Нижняя губа выдвинулась вперёд, как бывает, когда шестилетний человек понимает, что игра пошла не по плану. Дима прислонился к дверному косяку, глядя в пол. Кеды носками внутрь. Плечи у ушей.
– Ребят, – Люда держала тапочки в вытянутых руках. – Это Барсик.
Тишина. Из-под ванны доносилось шуршание: кот ворочался в своём тайнике.
– Это Барсик утащил, – повторила она медленнее. – Шерсть его. Следы зубов его. Вы не прятали мои тапочки.
Полина опустила руку. Подбородок задрожал, и она посмотрела на брата тем самым взглядом, который бывает, когда план разваливается.
Дима молчал. Его кеды, зашнурованные с самого утра, хотя идти было некуда, стояли ровно на полу. Он поднял голову не сразу.
– Мы знали, – сказал он наконец. Тихо, почти шёпотом. – Мы видели, как Барсик их тащил. Вчера вечером. Ты работала и не заметила.
– И решили сказать, что это вы?
Один кивок. Одно короткое движение.
Полина не выдержала:
– Потому что если мы скажем «это кот», ты просто заберёшь тапочки и пойдёшь работать, мам. А так ты играла с нами. Целое утро.
Она выговорила это на одном выдохе, быстро, словно боялась, что слова кончатся раньше, чем она договорит. И замолчала, глядя на Люду с таким выражением, от которого в горле перехватило.
Люда села на пол ванной. Прямо так, на холодную плитку, тапочки на коленях, спиной к стиральной машине. Из-под ванны выглянула рыжая морда. Барсик оценил обстановку, решил, что угрозы нет, и вылез целиком. В зубах нёс крышку от банки. Положил у её ног, как подношение, сел и принялся умываться с видом человека, закончившего важную работу.
Дима подошёл и опустился рядом. Не вплотную, на расстоянии вытянутой руки, как садятся те, кто хочет быть близко, но боится, что прогонят. Полина села с другой стороны и прижалась к маминому плечу. Волосы пахли детским шампунем с утёнком на этикетке. Люда покупала его на автомате и ни разу не задумалась, когда дочь перестала просить помыть голову вместе.
На секунду стало тихо. Только вода капала из крана где-то в глубине труб, Барсик сопел, вылизывая лапу, и стиральная машина за спиной чуть гудела, остывая после последней стирки.
– Мне можно кое-что сказать? – спросил Дима.
– Конечно.
– Ты последние три недели ни разу не играла с нами. Вообще ни разу. Я считал.
Он произнёс это без злости. Без обиды. Как задачу из учебника: если мама работает с восьми до девяти вечера, а дети ложатся в десять, остаётся час. Минус ужин. Минус душ. Минус проверка уроков. Итого на «просто побыть»: ноль.
Люда закрыла глаза. За стеной гудел холодильник. По трубам наверху текла вода. Барсик мурлыкал, и вибрация шла через плитку, через пол, через её ладони, как маленькое тёплое землетрясение.
– Три недели?
– Двадцать два дня. Если точно.
Она открыла глаза и посмотрела на сына. Очки сползли на кончик носа, за стёклами карие глаза без упрёка. В них было ожидание. То самое, которое она увидела утром у Полины в дверях спальни. Стоять у закрытой двери и надеяться, что откроют.
Они не прятали тапочки. Они прятали повод побыть рядом.
Люда поднялась с пола. Колени хрустнули дважды. Прошла через коридор, через гостиную, остановилась перед ноутбуком. Экран мигнул, когда она подняла крышку. Отчёт, таблица, шестнадцать непрочитанных писем. Курсор мигал в середине предложения, начатого вчера около полуночи.
Дети стояли за спиной. Она слышала их дыхание. Полинино, частое, как у птицы. Димино, ровное, но с паузами, будто задерживал воздух.
Люда закрыла ноутбук. Щелчок крышки прошёл по тишине комнаты, как поворот замка.
– Мам? – позвала Полина.
– Отчёт подождёт до завтра.
Она повернулась к ним.
– На верхней полке стоит «Остров сокровищ». С Нового года ни одной партии. Кто раскладывает поле?
Полина завизжала. Звук был такой частоты, что Барсик, успевший вернуться на холодильник, прижал уши и тут же спрыгнул на пол. Дима не издал ни звука. Но улыбка, та самая, которую он сдерживал утром на кухне, наконец разошлась целиком. И оказалось, у него щербинка между передними зубами. Молочный зуб выпал на днях, а она не заметила.
Они расстелили поле на ковре в гостиной. Фишки мелкие, пластиковые, четырёх цветов. Полина взяла красную. Дима выбрал синюю. Люда зелёную. Четвёртая, жёлтая, досталась Барсику. Поставили у его лежанки, и кот немедленно столкнул её лапой под диван.
– Барсик, мы тебя предупреждали, – сказал Дима серьёзно.
Кот лёг на край игрового поля и закрыл глаза. Притворился, что это его коврик.
Они играли четыре часа. За это время Люда узнала вещи, которых не знала три недели. Дима читал книгу про чёрные дыры и хотел телескоп на день рождения. Он объяснял правила так подробно, что Полина закатывала глаза.
– Дим, я уже поняла, дай ходить.
– Ты не поняла. Ты пропустила пункт про штормовые карточки.
– Я решу по ходу. У меня стратегия.
Полина выучила это слово накануне и применяла к каждому действию, включая бросок кубика. Она трясла его обеими руками над головой с такой силой, что кубик дважды улетал под стол.
– Моя стратегия: выбросить шесть.
– Это не стратегия, Поль. Это случайность.
– Нет. Это моя стратегия случайности.
Дима посмотрел на маму. Люда посмотрела на Диму. Оба промолчали. Спорить с этой логикой было бессмысленно и прекрасно одновременно.
На второй партии Полина начала мухлевать, двигая фишку на лишнюю клетку. Дима видел. Люда тоже. Никто не сказал. Потому что дочка хохотала при этом так, что подпрыгивала на месте и роняла карточки, и этот звук стоил дороже любой честной партии в мире.
Барсик дважды уходил из комнаты и возвращался с трофеями: Полининой заколкой, Диминым ластиком. Оба предмета нёс к лежбищу под ванной, как конвейер. Люда перехватила его на второй ходке, забрала ластик и почесала за надорванным ухом. Кот прищурился, громко замурлыкал и ушёл за следующей добычей.
Во время третьей партии Полина вдруг остановилась и сказала:
– Мам, а можно мы теперь каждую субботу так?
Люда хотела ответить «конечно», но горло сжалось. Не от грусти. От того, что ребёнок просил разрешения на субботу с мамой. Как будто это нужно заслужить или выиграть в квесте.
– Можно, – сказала она. – Без квеста. Просто так.
Полина кивнула и бросила кубик. Выпало четыре. Она передвинула фишку на шесть клеток. Дима открыл рот, но Люда покачала головой, и он промолчал.
К вечеру заказали пиццу. Ели на полу гостиной, на расстеленном пледе, потому что Полина объявила это «пикником». Коробки стояли в центре, салфетки разлетелись вокруг, и Барсик лежал между ними с видом глубокого достоинства, ожидая, когда кто-нибудь уронит сыр.
Масляный запах пиццы смешивался с запахом детского шампуня и кошачьей шерсти, и для Люды это было лучше любого парфюма.
Дима, доедая корочку, сказал:
– Мам, а знаешь, что самое смешное?
– Что?
– Мы вообще-то положили тапочки в обувной шкаф в прихожей. Утром, когда решили, что скажем тебе. Достали их из-под ванны ночью, пока ты спала. Подбросили в шкаф и закрыли дверцу.
Люда перестала жевать.
– В смысле?
– Мы же видели, как Барсик тащит их вечером. Достали ночью, спрятали в шкафу, чтобы было похоже, что это мы. Но когда ты ушла на балкон, Полька побежала проверить, а их уже не было.
Полина кивнула, вытирая рот салфеткой.
– Я открыла шкаф, а тапочек нет. Подумала, ты нашла и молчишь. А ты не нашла.
Все трое медленно повернулись к Барсику.
Кот лежал на пледе, вытянув передние лапы. Между ними был зажат игральный кубик от «Острова сокровищ» (уже третий за день). Глаза закрыты. Мурлыканье ровное, как двигатель маленького катера.
Он успел перетащить тапочки обратно из шкафа под ванну за те минуты, пока Люда ходила на балкон. Шесть с половиной килограммов, неуклюжий живот, надорванное ухо. Но когда дело касалось перемещения чужих вещей, Барсик работал быстрее и тише любого в квартире.
Полина легла на живот и потрогала кота за ухо.
– Барсик, ты главный соучастник.
Кот не открыл глаз. Мурлыканье стало громче, как будто принял комплимент.
Люда засмеялась. Тихо сначала, потом громче, с тем облегчением, которое приходит после долгого напряжения. Дима засмеялся тоже. Полина, не до конца поняв, чему смеются, захохотала за компанию, потому что в шесть лет смех заразителен, как ветрянка.
Они сидели на полу. Вокруг пустые коробки, разбросанные салфетки, фишки от настолки. Рядом кот, который украл тапочки, украл кубик и по-хорошему был главным вором этой семьи. Без него субботний день сложился бы совсем иначе. И Люда впервые за долгое время не думала об отчёте.
В воскресенье утром она проснулась в девять. Свесила ноги с кровати. Ламинат был привычно холодным.
Тапочки стояли у кровати. Ровно, носками к двери.
Люда посмотрела на них секунду, потом наклонилась и заглянула под кровать. Барсик лежал там, между зарядкой и носком с динозавром. Зелёный глаз приоткрылся.
– Даже не думай.
Кот зевнул. Широко. Стали видны мелкие белые зубы, те самые, которые утаскивали тапочку через всю квартиру за полминуты.
Из коридора послышались шаги. Полина.
– Мам! Ты встала? Мы блины делаем! Дима тесто мешает, а у него комочки!
– Это не комочки! – крикнул Дима из кухни. – Это текстура!
Люда надела тапочки. Встала. Прошла мимо гостиной, где ноутбук стоял закрытый, экран не мигал. Отчёт ждал, и он подождёт.
На кухне Дима стоял на табуретке у плиты, размешивая тесто венчиком. Белые брызги летели на стол, на фартук, на очки. Полина сидела рядом и рисовала рожицы в рассыпанной муке. Пахло молоком и яйцами, и этот запах был таким домашним, таким правильным, что Люда на мгновение остановилась в дверях.
Она подошла к чайнику. Включила. Открыла шкафчик и достала не кофе, а чай. С лимоном.
– Мам, а давай сегодня в парк? – спросила Полина, не поднимая головы от мучного рисунка.
Слово «завтра» привычно поднялось к горлу. Оно всегда поднималось первым, как рефлекс, когда нужно выбрать между «должна» и «хочу». Но Люда вспомнила тетрадный лист в клетку, сложенный вчетверо. «Версия 3». Три попытки, пять зачёркнутых пунктов, рожица с усами.
– Сегодня, – сказала она. – После блинов.
Полина подняла голову. Мука на щеке, глаза широко открыты. Не подпрыгнула, не захлопала. Просто улыбнулась. Тихо, как человек, который наконец услышал то, чего ждал двадцать два дня.
Чайник закипел. Барсик запрыгнул на подоконник и толкнул горшок с новым базиликом. Горшок покатился к краю, но Дима, не прекращая мешать тесто, перехватил его свободной рукой.
– Барсик, ты невозможный.
Кот сел у горшка. Хвост обернул вокруг лап. Зелёные глаза смотрели прямо, с выражением полного достоинства. Он точно знал: без него эта семья не собралась бы на кухне субботним утром. Не играла бы в настолки четыре часа. Не ела бы пиццу на полу. Не пошла бы сегодня в парк.
И он, честно, был прав.
А тапочки с тех пор Люда ставила на верхнюю полку шкафа, куда шесть с половиной килограммов рыжего меха добраться не могли. Правда, через неделю Барсик научился запрыгивать и туда. Но это уже совсем другая история.