Запах перегара и дешевых сигарет въелся в обои, став неотъемлемой частью этого дома. Для Ольги этот аромат давно перестал быть просто запахом — он стал предвестником беды, сигналом тревоги, от которого холодело внутри. Сегодня пятница. Вечер пятницы в их семье никогда не означал отдых или поход в кино; это означало лишь одно: отец семейства вернулся с работы злым и пьяным.
Ольга стояла у плиты, механически помешивая борщ, хотя есть совершенно не хотелось. Она физически ощущала его присутствие еще до того, как услышала звук ключа в замке. Дверь распахнулась с такой силой, что ударилась о стену, оставив на обоях очередную трещину. В прихожую ввалился Виктор. Он был грузным мужчиной лет сорока пяти, но алкоголь и злость делали его похожим на оживший валун, готовый смести всё на своем пути.
— Опять жрать готовишь? — прорычал он вместо приветствия, швыряя сумку прямо на пол, где стояли домашние тапочки жены. — Деньги давай!
Ольга вздрогнула, но постаралась сохранить голос ровным:
— Витя, я же тебе утром все отдала. До зарплаты неделя... У нас только на хлеб и молоко осталось.
Виктор медленно повернулся к ней всем корпусом. Его глаза, обычно мутные, сейчас налились кровью так, что белки казались розовыми. Он сделал два тяжелых шага вперед, нависая над женой. Ольга инстинктивно отступила к плите, обжигаясь горячим паром.
— Ты мне врешь, сука! — рявкнул он, хватая её за плечо и больно сжимая пальцы. — Я видел твой телефон. Кому ты там пишешь? Мужику какому-то?
— Никому я не пишу, пусти, синяк будет! — выдохнула она, пытаясь вырваться из железной хватки. Боль была острой, пульсирующей. — Это мама звонила, спрашивала про Свету...
Упоминание дочери сработало как спусковой крючок. Виктор оттолкнул жену так, что она едва удержалась на ногах, схватившись за край стола.
— А-а-а, мамочка твоя! Эта старая карга вечно лезет! — Он оглядел кухню диким взглядом. Взгляд остановился на микроволновке. — Новая совсем? Откуда бабки? Значит, прячешь!
Он шагнул к технике и одним движением выдернул шнур из розетки. Микроволновка со стуком упала на линолеум.
— Не надо, Витя! Мы её в кредит взяли, чтобы ты мог горячее есть! Пожалуйста, не ломай! — взмолилась Ольга, зная, что мольбы только разжигают огонь.
Виктор пнул технику ногой. Раздался глухой треск пластика.
— Мне твои подачки не нужны! — заорал он. — Где деньги?! Или я сейчас пойду по комнатам шмонать!
В этот момент дверь кухни приоткрылась. На пороге стояла Света. Ей было четырнадцать, и в глазах этой девочки уже давно поселилась недетская тоска и страх. Она смотрела на разбитую микроволновку, потом на мать, прижимающую руку к плечу.
— Пап, хватит. Маме больно, — тихо сказала она, стараясь звучать твердо, но голос дрогнул.
Виктор резко развернулся к дочери. Лицо исказилось гримасой ярости.
— Ты ещё тут будешь командовать, малолетка? Рот закрой! Быстро в свою комнату, пока я добрый!
— Нет. Я останусь. Если ты тронешь маму, я вызову полицию, — Света сжала кулаки, делая маленький шаг вперед, закрывая собой Ольгу.
Это стало последней каплей. Виктор издал утробный рык и бросился к девочке. Ольга метнулась наперерез, повиснув у него на руке.
— Стой! Света, беги! Беги в ванную и запри дверь! — крикнула она дочери.
Света дернулась назад, но отец успел ухватить её за длинную косу. Девочка вскрикнула от боли, падая на колени.
— Ах ты дрянь! — Виктор дернул дочь вверх, заставляя встать. — Полицию она вызовет! Да я вас обеих... Вы никто! Мои вещи носите, мои деньги тратите!
Он потащил Свету в коридор, продолжая выкручивать ей волосы. Ольга бежала следом, цепляясь за его футболку.
— Витенька, отпусти её! Умоляю! Хочешь, я сережки свои золотые продам? Те, что бабушка подарила! Только отпусти ребёнка!
Виктор замер. Упоминание золота отрезвило его лучше любого холодного душа. Он ослабил хватку, и Света осела на пол, глотая слезы. Мужчина тяжело дышал, переводя взгляд с одной жертвы на другую.
— Золотые, говоришь? — хрипло переспросил он. — Неси сюда. Сейчас же.
Ольга метнулась в спальню. Руки тряслись так сильно, что она долго не могла справиться с замочком шкатулки. Наконец, серьги были в кармане его куртки. Виктор проверил металл на зуб, удовлетворенно кивнул и направился к выходу.
— Чтоб сидели тихо, ясно? — бросил он через плечо. — И чтоб ни звука, когда вернусь. Узнаю, что в ментовку звонили — убью.
Хлопнула входная дверь. Наступила тишина, которая всегда пугала больше криков. Ольга сползла по стене в коридоре. Света подползла к матери и крепко обняла её.
— Мамочка, родная, прости меня. Это я виновата, — прошептала девочка, гладя мать по волосам. — Надо было сразу уйти, когда он первый раз поднял руку.
Ольга гладила дочь по спине, чувствуя, как содрогаются её плечи от беззвучных рыданий.
— Тише, солнышко. Ты ни в чем не виновата. Это я... Я должна была уйти раньше. Ради тебя. Но я боялась. Боялась, что без денег мы пропадем, что он найдет нас... А теперь он продаст всё, что можно продать, а потом придет за тем, что нельзя.
Они просидели так минут двадцать, приходя в себя. Потом Ольга поднялась, включила свет в ванной. Они обе посмотрелись в зеркало. У Ольги наливался багровым огромный синяк на плече, у Светы горела кожа головы там, где были вырваны волоски.
Они вернулись на кухню. Ольга присела перед разбитой микроволновкой и начала собирать осколки в ладонь. Света взяла веник.
— Мам, может, правда пора? — спросила она, глядя на сгорбленную спину матери. — Есть кризисный центр. Там помогают таким, как мы. Я читала в интернете.
Ольга высыпала стекло в мусорное ведро и выпрямилась. В её глазах, мокрых от слез, впервые за долгие годы зажегся огонек решимости, смешанный с отчаянием.
— Света... доченька. Я завтра позвоню твоей бабушке. Нам нужно собрать вещи. Тихо. Пока он спит или гуляет. Мы уйдем. Просто возьмем документы и самое необходимое. Больше нам ничего отсюда не нужно. Этот дом проклят.
Света подошла и прижалась щекой к материнскому плечу.
— Хорошо, мам. Я помогу. Я соберу свой рюкзак сегодня ночью. И учебники положу. Чтобы завтра... сразу уйти.
За окном сгущались сумерки. В пустой квартире пахло борщом, который так никто и не попробовал, и разбитыми надеждами. Но в этом запахе появился новый оттенок — запах страха, который наконец начал уступать место робкому, почти неслышному аромату свободы. Они знали, что впереди много трудностей, но оставаться здесь значило умереть заживо. И сегодня они сделали первый, самый страшный шаг к спасению.