— Ты мне не хозяйка здесь больше, уезжай, откуда пришла, я все сказала, — гремел голос из-за двери, перекрывая гул старого лифта.
Галина перевела дыхание и спросила, стараясь, чтобы голос не дрожал от усталости после восьми часов в поезде:
— Откройте дверь, Нина Павловна. У меня ключи не подходят.
— А они тебе и не нужны, — пропела свекровь с издевательской лаской. — Ты теперь гостья здесь. Сын сказал, что ты больше не живешь. Собирай свои пожитки и катись.
Галина положила тяжелую сумку с колесиками на пол, вытерла пот со лба и посмотрела на дверной глазок, который смотрел на нее черным немигающим пятном. Новый замок, она успела заметить сразу, был матово-серым, с современной личинкой, и вставлен в старое железо двери так аккуратно, что сразу было видно, работал профессионал. Не торопился, не халтурил. Хорошо поработал, подумала Галина, и неожиданно для себя самой ощутила что-то вроде профессионального уважения к мастеру, который это делал. Восемь часов в поезде, три недели в Зареченске в крошечном номере с окном на пустырь, четыре отчетных совещания подряд, и вот — родной порог, на котором тебя встречают замком с чужим ключом.
— Нина Павловна, — повторила она ровным голосом, — откройте. Это моя квартира. Я владелец.
— Твоя, твоя, — засмеялась та за дверью, и в смехе слышалось что-то торжественное, давно выношенное. — Пока замужем — одно дело. А раз Сережа решил, то и квартира его, и нечего тут рассуждать. Брак — это общее имущество, слышала такое? Или ты только по командировкам шляться умеешь?
Галина наклонилась, подхватила сумку, отвезла ее чуть в сторону, к стене, где обои давно отстали от угла и держались скорее по привычке, чем по клею. Она опустилась на сумку, как на табурет, и достала телефон. Пальцы нашли цифры без особого усилия, сами собой.
— Полиция? Добрый вечер. Адрес... — она назвала улицу, номер дома и квартиры. — У меня сменили замки в мою отсутствие. Я собственник. Прошу приехать.
Диспетчер что-то уточнил, она ответила, голос ее не повысился ни на полтона.
За дверью стало тихо. Потом Нина Павловна заговорила, и в голосе ее уже не было того напевного торжества.
— Ты кому это звонила?
— В полицию, Нина Павловна.
— В полицию! В полицию она, значит, звонит! Это же семейное дело, зачем чужих-то людей впутывать, бессовестная...
— Это мое жилье, — сказала Галина, и голос ее прозвучал так, как прозвучало бы объявление на вокзале, ровно, без лишнего. — Я буду ждать наряд. Советую вам никуда не уходить.
Она не слышала, что ответила свекровь, потому что уже набирала второй номер. Мастер по вскрытию замков нашелся быстро, в интернете его контакты светились наверху выдачи, с пометкой «круглосуточно». Объяснила ситуацию, услышала цену, сказала «приезжайте», убрала телефон в карман. После этого она откинулась спиной к стене и закрыла глаза на тридцать секунд.
Подъезд пах так же, как всегда пах этот дом, старым деревом, кошачьим запахом с третьего этажа, где жила Антонина Степановна со своими пятью котами, и чем-то вроде масляной краски, которой красили перила когда-то в советские времена, и которая до сих пор держалась в щелях между этажами. Лампочка на площадке мигала, как всегда, потому что патрон на этом этаже был разболтан сто лет назад, и никто не чинил. Галина открыла глаза и посмотрела на лампочку. За восемь часов дороги из Зареченска она успела поспать часа три, не больше. В купе напротив ехала молодая мать с двумя детьми, которые поочередно плакали, просили пить и роняли сушки под полку.
За дверью ходили. Слышались шаги, тяжелые, шаркающие, Нина Павловна всегда ходила именно так, как будто ноги не отрывала от пола. Потом стало снова тихо, и Галина подумала, что свекровь, скорее всего, позвонила Сергею. Сейчас начнется. Сергей сначала будет говорить тихо и примирительно, потом будет говорить, что она не так поняла, потом скажет, что мать у него пожилой человек и нечего ее волновать. Галина хорошо знала этот сценарий, тридцать два года знала, и каждый его поворот помнила наизусть.
Ей было пятьдесят восемь лет. Сергею шестьдесят. Нине Павловне семьдесят шесть. Это была квартира, которую Галина получила от завода в девяносто третьем году, когда завода уже почти не существовало, зато приватизация только разворачивалась. Она стояла в очереди, она собирала бумаги, она сидела в кабинетах и объясняла, что имеет право. Сергей тогда работал на другом конце города, мотался в командировки, говорил, что занят, предоставил ей все делать самой. Квартира была оформлена на Галину, только на нее. Это Нина Павловна забыла или делала вид, что не знала. Или, что было вернее всего, просто рассчитывала, что никто не будет разбираться.
Снизу, с первого этажа, загудел лифт. Галина подождала. Лифт остановился этажом ниже, оттуда вышел сосед с четвертого, дядя Коля, с авоськой, в которой просвечивали батон и кефир. Он посмотрел на Галину, на ее сумку, на ее лицо.
— Случилось чего?
— Замок сменили, — сказала она. — Жду полицию и мастера.
Дядя Коля постоял немного, покивал с видом человека, которого в жизни удивить сложно.
— Ясно. Ну, если что, я рядом.
Он ушел к себе. Галина достала из кармана сумки термос, который брала в каждую командировку, налила в крышку холодного чаю, оставшегося еще с поезда, и выпила. Чай был несладкий, слегка горчил, как и должен горчить чай, который стоит восемь часов. Она выпила его до конца и завинтила крышку.
Прошло минут двадцать, когда на лестнице послышались шаги сразу нескольких человек. Двое в форме. Молодые, один совсем, лет двадцати пяти, другой постарше, лет тридцати пяти, с усталым лицом человека, который видел за смену уже много всякого. Галина встала.
— Вы звонили? — спросил тот, что постарше.
— Я. Квартира здесь, — она показала на дверь. — Замки сменили в мое отсутствие. Я собственник, вот документы.
Она раскрыла папку, которую носила в сумке с собой всегда, потому что три недели в командировке в Зареченске требовали иметь при себе бумаги, все нужные бумаги всегда были с ней. Выписка из ЕГРН, свежая, сделанная перед отъездом. Паспорт с пропиской. Документы о приватизации.
Полицейский посмотрел, сравнил фотографию в паспорте с лицом Галины, кивнул.
— Кто внутри?
— Моя свекровь. Нина Павловна, семьдесят шесть лет. Она не прописана в этой квартире.
— Понятно. — Он постучал в дверь. — Откройте, полиция.
За дверью зашуршало. Потом Нина Павловна спросила с деланной бодростью:
— Кто там?
— Полиция. Откройте.
Дверь открылась не сразу. Сначала слышался лязг цепочки, потом щелчок замка, потом еще один щелчок, и наконец дверь отворилась. Нина Павловна стояла в проеме в Галининым старом байковом халате, голубом в цветочек, который Галина когда-то купила на рынке и забыла здесь. На лице свекрови было выражение оскорбленного достоинства, с каким, наверное, открывали двери нежеланным гостям в каком-нибудь дворянском гнезде, только вот дворянским гнездом здесь и не пахло, пахло старым паркетом и чем-то вареным.
— Вот, полюбуйтесь, — объявила она, обращаясь к полицейским и указывая на Галину. — Бросила мужа, шляется невесть где, а теперь права качает. Я мать, я имею право быть у сына.
— Ваши документы, — сказал полицейский.
— Что, мои?
— Документы. Паспорт.
Нина Павловна открыла рот, закрыла, ушла внутрь и вернулась с паспортом. Полицейский посмотрел, сравнил данные, спросил об адресе регистрации. Адрес регистрации у Нины Павловны был другой, ее собственная квартира в соседнем районе, двухкомнатная, где она жила одна с тех пор, как вышла на пенсию.
— Значит, так, — сказал полицейский, и голос у него был ровным, без лишнего, он явно не первый раз объяснял подобные вещи. — Собственник квартиры — вот эта гражданка. Это подтверждает выписка из реестра. Вы здесь не прописаны. Вам нужно покинуть помещение.
— Это произвол! — взвилась Нина Павловна. — Я пожилой человек! Я мать! Мой сын живет здесь!
— Ваш сын прописан в этой квартире?
Пауза. Нина Павловна посмотрела на Галину с выражением, которое можно было бы назвать гневным, если бы за ним не просвечивало что-то другое, что-то похожее на растерянность.
— Прописан или нет? — повторил полицейский.
— Нет, — сказала Галина. — Он не прописан. Он съехал в прошлом году. Добровольно.
— Это неправда! — Голос свекрови взлетел до ноты, которая в других обстоятельствах могла бы называться пронзительной. — Это все ложь! Он муж, он законный муж, он имеет право!
— Право на совместно нажитое имущество рассматривается в суде, — объяснил полицейский, явно цитируя что-то из давно заученного. — В данном случае квартира оформлена до брака, что видно из документов. Поэтому прошу вас собрать вещи и выйти.
— Я никуда не пойду! Я пожилой человек!
— Нина Павловна, — сказала Галина, и что-то в ее голосе остановило свекровь эффективнее любого крика, — вы войдете в квартиру, соберете ваши вещи, и выйдете. Это все, что вам нужно сделать. Если вы этого не сделаете, я буду оформлять протокол о незаконном проникновении. У вас нет здесь никаких прав. Брак не дает права собственности на чужое добрачное имущество, это написано в семейном кодексе. Делайте выбор.
Нина Павловна смотрела на нее. Галина смотрела на Нину Павловну. Тридцать два года, подумала Галина. Тридцать два года этого взгляда, этого голоса, этого убеждения, что она, Галина, недостаточно хороша, недостаточно правильна, недостаточно своя. Недостаточно для сына, для семьи, для этой женщины, которая считала, что имеет право решать всё.
— Ладно, — произнесла Нина Павловна совсем другим голосом, тихим и каким-то сдувшимся. — Ладно. Я соберу.
Она ушла внутрь. Галина шагнула на порог. Квартира встретила ее запахом чужого присутствия. Нина Павловна явно была здесь не один день, может, неделю, может, больше. На кухне стояли кастрюли не Галинины, принесенные, на подоконнике лежала бесконечная вязаная тряпка, которую Нина Павловна вязала всю жизнь, никогда не заканчивая ни одного изделия. В гостиной на диване была разостлана постель со свекровиным стеганым одеялом в розовых розах.
Галина прошла в комнату, не разуваясь, оставляя за собой следы городской пыли на паркете. Паркет был старый, дубовый, его укладывали еще в семидесятых, и он скрипел в трех местах, которые Галина помнила наизусть. Она прошла мимо этих мест аккуратно, как всегда, по привычке, и только в прихожей поймала себя на этой привычке и остановилась. Это была привычка человека, который боится шуметь в своем собственном доме.
Полицейские стояли в прихожей и ждали. Молодой изучал что-то в телефоне, старший смотрел в окно на двор. Во дворе горели фонари, и под ними была видна детская площадка с горкой, покрашенной год назад в синий и желтый, и скамейки, на которых сидели двое подростков.
Нина Павловна вышла минут через десять. Она тащила сумку, большую клетчатую, с вещами, и еще несла в руке пакет с кастрюлями, и это дребезжало при каждом шаге. Она прошла мимо Галины, не глядя на нее, потом у самой двери остановилась.
— Ты пожалеешь, — сказала она.
— Может быть, — ответила Галина.
— Сын тебя не простит.
— Это его выбор.
— Ты одна останешься, как перст. В старости одна.
Галина не ответила. Нина Павловна постояла еще секунду, потом вышла. Дверь осталась открытой. Старший полицейский вопросительно посмотрел на Галину.
— Спасибо, — сказала она. — Мастер уже едет, замок заменю. Протокол нужен?
— Если хотите зафиксировать факт.
— Зафиксируйте. Пусть будет.
Пока оформляли бумаги, приехал мастер. Молодой парень в синей спецовке, с сумкой инструментов, деловой и быстрый. Посмотрел на замок, покачал головой, сказал, что замок хороший, поставлен крепко, и стоил, судя по марке, прилично. Галина хмыкнула. Сергей всегда умел потратить деньги на то, что ему было нужно.
— Меняем? — спросил мастер.
— Меняем. На хороший. У вас есть выбор?
— Есть несколько позиций.
Галина выбрала быстро, без долгих раздумий. Мастер взялся за работу. Полицейские закончили с бумагами, дали ей копию протокола, попрощались без лишних слов и ушли. Галина стояла в прихожей, прислонясь к стене, и слушала, как мастер сверлит, как вынимает старый замок, как примеряет новый. Звук был деловой, рабочий, и что-то в нем было даже успокаивающее.
Потом мастер закончил, показал ей новые ключи, объяснил про дополнительную защелку, взял деньги и ушел. Галина закрыла дверь. Щелкнула замком. Подергала за ручку. Никуда. Заперто. Ее дверь, ее замок, ее ключи.
Она разулась и пошла на кухню. Налила воды в чайник, поставила. Пока закипало, обошла квартиру. Три комнаты, балкон, ванная, кладовка. Квартира была небольшой, но добротной, потолки высокие, стены толстые, в сильные морозы почти не промерзали. Галина жила здесь тридцать лет. Знала каждую царапину на подоконнике, каждую трещину над окном в маленькой комнате, каждый звук, который издавали батареи в ноябре, когда давали отопление.
В спальне на кресле лежали Сергеины вещи. Пара рубашек, джинсы, свитер, какие-то бумаги на полке. Он уехал год назад, сказал, что едет к матери на пару недель, что им нужно подумать, что у него сложный период. Галина сказала хорошо, поезжай, подумай. Она не кричала, не цеплялась за рукав, не просила остаться. Он уехал, позвонил через три дня, потом через неделю, потом звонки стали реже, потом превратились в сухие сообщения про счета и документы. Она была в командировках. Он жил у матери. Между ними образовалась тишина, которую ни он, ни она не спешили нарушать. Это была не тишина ссоры, это была тишина людей, которые давно сказали друг другу всё, что хотели, и теперь просто не знали, зачем продолжать.
Галина взяла рубашки с кресла. Потом джинсы. Потом свитер. Сложила в пакет. Прошла по квартире снова, собирая его вещи, аккуратно, без злости, как собирают забытые кем-то предметы в гостинице. В ванной его бритва и крем для бритья. В прихожей старые кроссовки. В кладовке инструменты, которые он никогда не брал в руки. Это она вкручивала лампочки и вешала полки. Это она звонила сантехнику и договаривалась с электриком. Инструменты она оставила.
Остальное собрала в два пакета. Вышла на лестницу. Мусоропровод был здесь же, на площадке. Она открыла тяжелую чугунную крышку и бросила пакеты вниз. Один за другим. Крышка закрылась с привычным глухим звуком.
Галина вернулась, умылась над раковиной в ванной, посмотрела на себя в зеркало. Лицо как лицо. Пятьдесят восемь лет. Сетка мелких морщин у глаз, которые появились давно и которые она давно перестала замечать. Волосы с сединой, которую она красила раз в месяц, но сейчас отросла полоса у корней, сантиметра полтора. В Зареченске некогда было этим заниматься. Зареченск вообще был таким местом, где некогда было заниматься ничем, кроме работы. Три недели в командировке, отчеты, совещания, сметы, переговоры с местными подрядчиками, которые смотрели на нее с вежливым недоверием, потому что женщина в их понимании не должна была разбираться в производственных мощностях и логистике. Она разбиралась. Она разбиралась в этом тридцать лет. За это ее и отправляли в такие командировки, туда, где нужен был человек, который не потеряется и не растеряется.
Она вернулась на кухню. Чайник закипел и выключился сам. Она заварила чай, нормальный, горячий, налила в свою кружку, большую, с рисунком ветки сакуры, купленную в каком-то сувенирном несколько лет назад. Взяла телефон.
Сергей ответил сразу. Видимо, ждал звонка.
— Галин, ты...
— Сергей, слушай, я скажу коротко, — произнесла она, устроившись на табурете и поставив кружку перед собой. — Твою мать я выдворила с полицией. Замки сменила. Твои вещи в мусоропроводе. Я подаю на развод.
Молчание. Потом:
— Галина, ты с ума...
— Нет. Я устала с дороги и хочу отдохнуть. Подробности через адвоката. Квартира моя, ты это знаешь. На раздел имущества тебе претендовать не с чем, у нас нет ничего совместно нажитого, что стоило бы судебных расходов. Если хочешь поговорить, завтра. Но по делу.
— Галина, мать пожилой человек, она не...
— Сережа, — перебила она, и в голосе ее появилась такая усталость, что даже он замолчал. — Мне пятьдесят восемь лет. Я работаю тридцать лет. Я три недели в командировке, а твоя мать меняет замки в моей квартире. В моей, Сережа. Не нашей, не твоей. Моей. Той, которую я получила в девяносто третьем и которую приватизировала сама, пока ты был в своих командировках. Мне не нужно это объяснять тебе. Тебе это объяснит юрист. Спокойной ночи.
Она отключила звонок, не дожидаясь ответа. Положила телефон на стол. Взяла кружку с чаем и выпила несколько глотков. Чай был горячий, крепкий, именно такой, каким и должен быть чай вечером после длинного дня. В Зареченске в гостинице был чай в пакетиках, который давал цвет, но не давал вкуса. Три недели этого пакетикового чая.
За окном был слышен двор. Подростки на скамейке, кажется, смеялись над чем-то. Где-то лаяла собака. В соседнем подъезде хлопнула дверь. Самый обычный вечер в самом обычном старом районе, дома со щелястыми рамами и гулкими подъездами, дворами, которые помнят и детские велосипеды, и бельевые веревки, и скамейки, занятые с утра до вечера, и весь этот тихий, невидимый посторонним быт, из которого складывается жизнь.
Галина поднялась. Она сходила в кладовку, нашла там ящик с инструментами и скотч, которым ежегодно заклеивала рамы на зиму. Нашла там же свою старую банку с гвоздями и моток проволоки. Вышла с этим всем в прихожую, поставила на полку. Потом зашла в ванную и открыла кран с горячей водой. Вода пошла сначала холодная, потом теплая, потом горячая. В этом доме горячая вода была хорошей, это было одно из немногих его достоинств без оговорок.
Она пошла в спальню, достала из сумки чистое белье и полотенце. Сумку поставила у двери, не разбирая, завтра. Вернулась в ванную. Вода уже набралась прилично, пар стоял у зеркала, зеркало запотело. Она добавила пены, той, что хранилась на полке уже давно и которую она покупала для себя и всегда забывала использовать, потому что всегда куда-то торопилась.
Положила рядом с ванной телефон, экраном вверх. Разделась. Опустилась в воду медленно, нога, потом другая, потом всё тело. Вода была горячей, почти на грани терпимого, и это ощущение, горячее и острое, прошло через всё тело, через усталость в спине, через натянутые плечи, через восемь часов поезда и три недели Зареченска и этот вечер у собственной двери с чужим замком.
Пена была с запахом лаванды. Галина не любила особенно лаванду, она покупала это потому что в магазине кончилось то, что она любила, цитрусовое. Но сейчас лаванда казалась вполне уместной. Она вытянула ноги, откинула голову на край ванны. Смотрела на потолок. В потолке ванной была трещина, которая появилась года три назад после того, как соседи сверху делали ремонт. Галина собиралась ее зашпатлевать и всё время откладывала. Трещина была небольшой, шла от угла к середине, неровная, как молния на детском рисунке.
Телефон лежал рядом, молчал. Она посмотрела на него. Экран был темным. Сергей не перезвонил. Может, перезвонит позже. Может, нет. Она взяла телефон, нашла его номер и нажала вызов. Слушала гудки. Раз. Два. Три. Четыре. Пять. Голос автоответчика сказал, что абонент недоступен или не берет трубку.
Она убрала телефон, положила его обратно на бортик ванны. Закрыла глаза.
Вода была горячей. Пены было много, она пузырилась мелко и приятно. Где-то за стеной работал телевизор у соседей, звук был почти неразличимым, только ритм, голоса, смех из какой-то программы. Лампочка в ванной горела ровно, без мигания, ее Галина меняла сама в прошлом году.
В голове не было ни единой связной мысли. Была только горячая вода, и лаванда, и усталость, которая теперь, кажется, стала немного мягче. Не прошла, нет. Просто стала мягче.
За окном ванной, узким, выходившим в световой колодец, слышался дождь. Он начался незаметно, пока она лежала, и теперь шел ровно и негромко, как идет дождь в начале осени, не торопясь и без претензий. Галина слушала его.
На кухне остывал чай в кружке с сакурой. В прихожей стояла сумка с вещами из Зареченска. На полке лежали ключи от нового замка. Два ключа, на металлическом кольце, холодные и одинаковые.
Телефон на бортике молчал.
Дождь шел за узким окном.
Вода была горячей.
Галина лежала и смотрела на трещину в потолке, которую давно собиралась зашпатлевать.
Потом телефон всё-таки зазвонил. Она скосила глаза, не поднимая головы. Нет, не Сергей. Незнакомый номер. Она нажала принять и поднесла к уху.
— Алло, это Галина Николаевна? — спросил молодой, незнакомый, вполне деловой голос. — Это из Зареченска, из отдела координации. Вы не могли бы завтра с утра ответить на несколько вопросов по последнему отчету? Там пара цифр, которые нужно согласовать.
Галина помолчала секунду. Потом ответила:
— Позвоните завтра в девять.