Полкилометра сооружения над Москвой. Фундамент — глубиной с подвал дачного домика. Между этими двумя цифрами лежит зазор, в который отказывался верить даже Госстрой СССР. А башня стоит.
Качается на ветру, пережила страшный пожар, который мог её доконать, — и всё равно стоит.
Давайте посмотрим, как советские инженеры решили эту сложнейшую задачу.
Палка в огороде против физики
Высокое здание должно иметь глубокий фундамент - любой обыватель навскидку решит именно так. И логика железная: чем выше палка, тем глубже её надо забить, иначе завалится при первом порыве. Так мы ставим столбы, так втыкаем зонтик в песок на пляже.
Останкинская телебашня живёт по другому учебнику.
Полная высота — 540,1 метра, это примерно 180 этажей. Правда, бетонный ствол кончается ниже, на отметке около 385 метров, дальше идёт стальная антенна, но сути это не меняет: махина исполинская. А фундамент уходит в землю на 4,6 метра.
Это меньше, чем у обычной заводской трубы. На бумаге такое сочетание выглядит как заявка на красивое падение.
Падать она, впрочем, не собирается. И весь секрет в том, что Останкинская башня держится за землю вовсе не так, как гвоздь держится за доску. Но к этому мы ещё вернёмся — сначала надо понять, кому вообще пришло в голову строить такое.
Никитину поверили не сразу
В середине 1950-х старый телецентр на Шаболовке, у изящной Шуховской башни, перестал тянуть московский эфир — сигнала хватало километров на шестьдесят, а столица росла. Объявили всесоюзный конкурс.
Принесли сорок проектов, и все сорок были на одно лицо: ажурные металлические башни, родные сёстры Эйфелевой. Зачем, мол, изобретать велосипед если есть проверенная временем конструкция.
Комиссии это показалось вчерашним днём.
И тут один из её членов, специалист по бетону Николай Васильевич Никитин, в обход конкурса предложил дикую вещь: построить башню не из стальной решётки, а из полого железобетона, стянутого изнутри стальными канатами. По его собственным словам, общий проект он набросал за одну ночь, а форму основания — широкие лепестки на толстом стволе — ему подсказал приснившийся перевёрнутый цветок лилии. Легенда красивая, но инженерный смысл в ней честный: широкий «цветок» внизу давал башне опору.
Идея была не совсем с потолка. За тридцать лет до этого молодой Никитин помогал проектировать ветроэлектростанцию на крымской горе Ай-Петри. Придумал её изобретатель-самоучка Юрий Кондратюк, который также прославился тем, что рассчитал схему полёта к Луне, близкую к той, что позже использовала американская программа «Аполлон».
Кондратюк задумал высокую полую бетонную мачту, прочность которой держат натянутые внутри тросы. Станцию не достроили, Кондратюк погиб на фронте в 1942-м, а вот физический принцип Никитин запомнил и через три десятилетия вытащил на свет в Останкине.
Принять такое спокойно Госстрой не смог. Авторитетные инженеры в один голос пугали: при мелком фундаменте ветер на высоте сотен метров создаст такой опрокидывающий момент, что башня ляжет вместе с основанием — как срубленное дерево. Многие ждали привычного глубокого фундамента и смотрели на «цветок», который ещё и качается, как на чистую авантюру.
Никитин отбивался спокойно и обидно для оппонентов: «У человека площадь опоры на ступни ещё меньше, но он ведь не падает».
Спор стоил проекту двух лет. Стройку начали в 1960-м, весной 1961-го заморозили, гоняли расчёты и экспертизы и только в 1963-м разрешили продолжать. Четыре «ноги» по дороге превратились в десять — чтобы успокоить комиссию и расширить опору. 5 ноября 1967 года башню ввели в эксплуатацию, к пятидесятилетию Октября, — и она стала самым высоким свободно стоящим сооружением в мире.
Осталось понять, за счёт чего этот фокус вообще работает.
Неваляшка весом 55 тысяч тонн
Главная ошибка интуиции вот в чём: мы думаем, что высокое сооружение надо «прибить» к земле поглубже, как колышек для палатки. Останкинская башня устроена ровно наоборот. Её не вбивали в грунт — её на грунт посадили.
Фундамент тут мелкий по глубине, но огромный по площади: не гвоздь в земле, а широкая тяжёлая подошва диаметром за шестьдесят метров, опорная площадь — около 2037 квадратных метров. Башня не цепляется за грунт корнями, как дерево. Она давит на него всей массой и распределяет вес по большому пятну. Если грубо прикинуть, нагрузка на квадратный метр основания выходит совсем не фантастической для строительной механики — огромный вес размазан по огромной площади.
А веса хватает. Вся конструкция с фундаментом тянет на 55 тысяч тонн. Чтобы цифра ожила: металлическая Эйфелева башня весит около 7300 тонн, а изящная Шуховская на Шаболовке — и вовсе раз в двести легче Останкинской при втрое меньшей высоте.
Сравнение, конечно, не аптекарское — где-то считают с фундаментом, где-то без, — но разницу инженерной философии оно показывает идеально: Париж выбрал ажурный металл, Москва — тяжёлый железобетонный ствол на массивном основании.
И ещё одна хитрость — центр тяжести. У полукилометровой громады он сидит на отметке всего 110 метров. Низко. Как у детской неваляшки, которую сколько ни толкай — она возвращается в вертикаль. Запас устойчивости на опрокидывание заложили с большим резервом; в популярных описаниях называют больше чем шестикратный. Понимать это надо не как «ветер должен подуть в шесть раз сильнее» — ветровая нагрузка растёт быстрее самой скорости, тут школьная арифметика не работает, — а как огромный запас по тому самому опрокидывающему моменту, которым стихия пытается башню завалить.
Никитин предусмотрел и хитрость для нервов: внутри конуса, на собственном отдельном фундаменте, стоит изолированный бетонный «стакан» с лифтовыми шахтами. Наружная оболочка может слегка наклоняться от ветра и солнца, а внутренний стакан с ней жёстко не связан и остаётся почти строго вертикальным — поэтому кабины не клинит при отклонениях ствола. Две конструкции в одной, которые делают вид, что едва знакомы.
Если свести всё воедино, башню держат три силы, и ни одна не работает в одиночку:
- масса — 55 тысяч тонн прижимают основание к грунту;
- геометрия — широкий низ и низкий центр тяжести не дают конструкции опрокинуться;
- преднапряжение — стальные канаты внутри держат бетон сжатым, чтобы ветер не вскрыл в нём трещины.
Первые две силы — про то, как башня стоит на земле. А вот про третью стоит рассказать отдельно, потому что именно она превращает хрупкий бетон в нечто почти живое.
Сто сорок девять стальных сухожилий
У бетона скверный характер: сжатие он держит отлично, а растяжение — в десятки раз хуже. Когда ветер гнёт высокий ствол, бетон с подветренной стороны начинает растягиваться, и по нему поползли бы трещины. Для полукилометровой трубы это приговор.
Никитин решил задачу красиво. Внутри полого ствола, в пятидесяти миллиметрах от стенок, он протянул 149 стальных канатов диаметром по 38 миллиметров. Каждый натянули гидравлическими домкратами с усилием в 70 тонн. В сумме эти тросы постоянно сжимают тело башни по вертикали с силой около 10 500 тонн.
Что это даёт? Бетон оказывается всё время как бы в крепких объятиях — поджат сверху донизу. И когда налетает ветер и пытается его растянуть, ему сперва надо перебороть это предварительное сжатие. А оно сильнее. В итоге при расчётных нагрузках бетон ствола не уходит в опасное растяжение — то самое, от которого пошли бы трещины. Заранее сжали — заранее и спасли.
Возьмите стопку монет. Поставьте её на стол — рассыплется от щелчка. А теперь сожмите ту же стопку рукой с торцов: можно водить ею по столу, слегка гнуть, и она держится единым столбиком. Канаты в Останкино — та самая рука. Они превращают жёсткий и хрупкий бетон в гибкую, почти живую систему. Сухожилия, натянутые поверх скелета.
И вот тут возникает неудобный вопрос. Если башня такая гибкая — она что, шатается?
Она качается — и это норма
Абсолютно жёсткая конструкция высотой за пятьсот метров развалилась бы от динамических ударов ветра за считанные годы — её бы попросту растрясло. Поэтому Останкинскую башню изначально проектировали как упругую систему, которой положено колебаться. Расчётный предел отклонения вершины при сильнейшем урагане — 14 метров в сторону. Звучит диковато, но на самом деле вполне штатная история.
В реальности так башня и не раскачивалась ни разу. Сильнее всего, по данным эксплуатации, верхушку увело во время мощного московского урагана в июне 1998 года — примерно на 6 метров. Никаких последствий для башни это не имело.
Есть и еще один интересный эффект.
Солнце за день нагревает одну сторону бетонного ствола сильнее другой, та чуть удлиняется — и башня медленно кланяется вслед за светилом. По данным наблюдений, в ясную безветренную погоду её макушка за сутки описывает в воздухе аккуратный эллипс размером около 1,8 метра. Полукилометровая стрелка солнечных часов, которую никто не замечает.
Но настоящую проверку устроил не ветер. Её устроил огонь.
Пожар 2000 года: экзамен на прочность
27 августа 2000 года на высоте около 460 метров загорелись фидеры — кабели, по которым телесигнал идёт к антенне. В девяностые телекомпаний стало больше, сигнал — мощнее, а старая проводка к таким нагрузкам не готовилась. Дальше сработала горючая изоляция кабелей: капли горящего пластика потекли вниз по технологическим шахтам, поджигая всё на своём пути. Пожар шёл сверху вниз, его тушили с 27 на 28 августа, больше суток, и внутри ствола температура перевалила за тысячу градусов.
Для бетонной башни это двойной удар. На жаре стальные канаты начали удлиняться и терять прочность — из 149 преднапряжённых тросов вышло из строя около 120. Башня лишилась большей части своей сжимающей «руки». А в лифтовых шахтах перегорели тросы кабин: ловители не сработали из-за деформации направляющих, и скоростной лифт рухнул с высоты около 300 метров, пробил пол и ушёл под землю.
В этом лифте погибли трое: полковник пожарной службы Владимир Арсюков, поднимавшийся к очагу, лифтёр Светлана Лосева и слесарь-ремонтник Александр Шипилин. Всех троих посмертно наградили орденом Мужества.
Сгорел и знаменитый вращающийся ресторан «Седьмое небо», где ещё накануне ужинали над Москвой.
Башня устояла. Мировая практика таких примеров не знала: высотная бетонная башня, потерявшая почти всё преднапряжение и сутки с лишним жарившаяся при тысяче градусов. Обычный бетон при таком нагреве теряет прочность, трескается, кусками откалывается от арматуры. Останкинский — выдержал.
Спасло сочетание факторов: массивное основание, геометрия, оставшийся запас прочности и, прежде всего, особый бетон, требования к которому ещё на стройке резко ужесточил инженер Борис Тринкер — он поднял проектные марки в два с половиной раза против норм.
Эта монолитная оболочка и удержала 55-тысячетонную громаду, опровергнув панические заголовки зарубежных газет, уже похоронивших башню.
После пожара Останкинская башня несколько лет жила с резко ослабленным преднапряжением: большую часть канатов восстанавливали постепенно. Почти без «сухожилий», на одной массе, форме и упрямстве бетона. Полное экскурсионное обслуживание вернули только к 2009-му.
Вот теперь можно честно разобраться, что же это было за «качество».
Так что такое советское качество на самом деле
Никакой загадки и никакого секретного рецепта, утерянного с распадом Союза, тут нет. Стойкость Останкино — сумма очень земных вещей.
Первое — математика вместо экономии. Проект считали без оглядки на смету, поэтому в каждый узел заложили щедрые запасы. Многократный запас на опрокидывание — это не геройство, это инженер, который не имел права ошибиться и подстраховался на все случаи.
Второе — наука всерьёз. Бетон не «варили на глазок», его разрабатывали в профильном институте под надзором Тринкера. Именно эта педантичность спасла башню через тридцать с лишним лет, в момент, который при проектировании никто не закладывал.
Третье — контроль на входе. Каждую партию цемента, песка и арматуры проверяли так, будто от неё зависит чья-то жизнь. Как выяснилось в 2000-м — зависела.
И небольшая вишенка для тех, кто любит сравнивать. Эйфелеву башню каждые семь лет перекрашивают, изводя около шестидесяти тонн антикоррозийной краски за раз, — иначе открытый металл сожрёт ржавчина. Останкинский железобетон в такой защите не нуждается: бетону Тринкера коррозия не страшна.
Сегодня у инженеров есть инструменты, о которых Никитин и мечтать не мог: компьютерное моделирование, современные бетоны, точные системы мониторинга. Построить выше Останкино давно не проблема. И всё же раз за разом мы читаем новости про дома, треснувшие через пять лет после сдачи, про экономию на той самой партии цемента, которую тогда проверяли под лупой. Инструменты у нас стали лучше. А привычка закладывать шестикратный запас — почему-то нет.
Останкинская башня выглядит как монумент эпохе, но стоит на простой арифметике: масса, форма, натяжение, запас. И, может, в этом и есть главный урок полукилометрового бетонного цветка — инженерная смелость нужна не для того, чтобы строить выше всех, а для того, чтобы вовремя посчитать, где нельзя жадничать. Никитин посчитал. Башня стоит шестой десяток лет и, судя по всему, нас всех ещё переживёт.