В одном из хранилищ Национальной библиотеки Франции лежат тетради, которые нельзя просто взять и полистать. Они стоят в ящиках, обитых свинцом. Чтобы открыть такой ящик, посетитель надевает защитную одежду и подписывает бумагу — расписку о том, что он понимает риск.
Это не средневековые рукописи и не алхимические трактаты в подозрительных кожаных переплётах. Это рабочие тетради Марии Склодовской-Кюри. И спустя почти сто лет после того, как она в последний раз закрыла их, страницы по-прежнему опасно держать голыми руками.
Сегодня разберём, во что обошлось семье Кюри их великое открытие — и почему даже их домашние вещи до сих пор хранят его невидимый след.
Тетради, которые нельзя открыть голыми руками
Обычно в архивах берегут документ от посетителя: перчатки, особый климат, приглушённый свет. С коллекцией Пьера и Марии Кюри всё наоборот — там берегут посетителя от документа.
Причина проста и невероятна одновременно. Бумаги Марии, её мебель, даже её поваренная книга — всё это до сих пор излучает радиоактивные вещества. Главный «виновник» — радий-226, изотоп с периодом полураспада около 1600 лет. За сто лет распалась лишь малая его часть. Поэтому век почти ничего не изменил: тетради как были опасны, так и остались.
По оценкам специалистов, безопасными для свободного обращения эти страницы станут не раньше середины XXXV века — то есть около 3500 года. Свинцовая обивка ящиков нужна потому, что излучение радия и продуктов его распада не задерживает обычная бумага или дерево. А лабораторию Марии на улице Ломон в Париже очистили от заражения лишь в 1991 году.
Тетради — это, по сути, физическое доказательство цены, которую заплатила ее семья. Каждая помеченная радием страница — это часы, проведённые вплотную к веществу, которое тогда казалось чудом. Чем же оно было на самом деле — Кюри узнавали по ходу дела, на себе.
Девочка из Варшавы, которая хотела учиться
Будущая мадам Кюри родилась в 1867 году в Варшаве как Мария Склодовская. Польша тогда была поделена между тремя империями, а её отец, школьный учитель, лишился хорошей должности из-за пропольских взглядов. Денег в семье не хватало, женщинам путь в университет был фактически закрыт.
В 1891 году Мария уехала учиться в Париж, в Сорбонну. Жила почти впроголодь, по вечерам подрабатывала, зимой надевала на себя всю одежду разом, чтобы не замёрзнуть в съёмной комнате. И при этом окончила курс физики первой на потоке.
В Париже она встретила Пьера Кюри — физика, уже известного работами по магнетизму и пьезоэлектричеству. Вместе с братом он создал тонкий прибор, кварцевый электрометр, способный измерять ничтожно малые электрические токи. Именно этим прибором Мария потом будет «взвешивать» невидимые лучи. В 1895 году они поженились — и получился, возможно, самый продуктивный научный союз в истории.
Сарай, в котором они были счастливы
Темой докторской диссертации Мария выбрала загадочные «урановые лучи», незадолго до того замеченные Анри Беккерелем. Очень быстро она поняла странность: руда под названием урановая смолка излучала сильнее, чем мог бы один уран. Значит, в ней пряталось что-то ещё.
Работали супруги в дощатом сарае во дворе парижской школы. Сама Мария описывала его честно: битумный пол, стеклянная крыша, плохо защищавшая от дождя, летом — как теплица, зимой — сквозняки и холод. И тут же добавляла, что это были лучшие и самые счастливые годы их жизни.
Чтобы добыть крупицу нового вещества, приходилось вручную перерабатывать руду тоннами: кипятить, осаждать, перемешивать многочасовыми движениями железного прута в чанах, дышать едкими испарениями. В июле 1898 года Кюри объявили о первом новом элементе и назвали его полонием (от лат. Polōnia — Польша, в честь родины Марии Склодовской). В декабре того же года появился второй — радий (от лат. radius — «луч»). Тогда же супруги ввели в язык слово «радиоактивность».
Чтобы доказать скептикам, что элементы настоящие, радий нужно было выделить в чистом виде. На это ушли годы: из целой тонны руды к 1902 году получили лишь около одной десятой грамма хлорида радия. Зато он делал то, чего раньше не видели: светился в темноте мягким голубоватым светом.
Мария вспоминала, что одной из их радостей было заходить в сарай по ночам: светящиеся пробирки походили на «слабые сказочные огоньки» (из её автобиографических записок). Они любовались тем, что их же медленно подтачивало. Знать об этом тогда не мог никто.
Чудо, которое светилось, — и всеобщее помешательство
Раз светится — значит, полно энергии. Раз полно энергии — значит, полезно. Примерно так рассуждал весь мир в начале XX века. И начался настоящий радиевый бум.
Радий принялись класть буквально во всё. В Париже гремела косметика «Tho-Radia» — кремы, пудра, мыло и даже зубная паста с добавкой радия и тория. Придумал линию некий «доктор Альфред Кюри», к семье Марии отношения не имевший: знаменитая фамилия продавала баночки сама собой. В Германии выпускали радиевый шоколад и хлеб на «радиевой воде». В Англии торговали радиоактивными кремами и мылом, обещая, что те «сохранят радиоактивность не меньше двадцати лет».
Дома держали керамические сосуды-«ревигораторы»: налил воду на ночь — и пей наутро «целебное» питьё, насыщенное радоном. А самым громким товаром стал американский тоник «Radithor» — дистиллированная вода с настоящим радием, которую рекламировали почти от всего: от усталости до мужского здоровья.
Его самый известный поклонник, богатый промышленник и в прошлом чемпион по гольфу Эбен Байерс, поверил в чудо-воду без меры. За пару лет он, по разным оценкам, выпил около 1400 пузырьков, нахваливал тоник друзьям и даже поил им скаковых лошадей. К 1932 году его здоровье стремительно сдало — и громкая, обошедшая все газеты история наконец оборвала радиевую моду. Регуляторы взялись за «чудо-лекарства» всерьёз, а в 1938 году в США приняли закон, который положил конец торговле такими товарами.
Сами Кюри тоже ставили опыты на себе. В начале 1900-х Пьер намеренно привязал крупицу радия к руке на несколько часов и наблюдал, как на коже появляется стойкий ожог. Из этого наблюдения родилась здравая идея: если лучи разрушают ткань, возможно, ими получится бороться и с больными тканями. Так был сделан один из первых шагов к лучевой терапии — той самой, что сегодня помогает миллионам.
А пока Мария носила пробирки с радием и полонием в кармане пальто и хранила их в ящике письменного стола. Светящееся вещество казалось ей не угрозой, а самым дорогим в мире сокровищем.
Светящиеся циферблаты и «девушки-призраки»
Самым прибыльным применением радия оказалась светящаяся краска. Стоит смешать крупицу радия с сульфидом цинка — и состав начинает светиться в темноте сам по себе, без всякой подзарядки. Им принялись покрывать стрелки и цифры на часах, чтобы время было видно ночью. Краску назвали «Undark» — «без темноты».
На фабриках в США этой ювелирной работой занимались тысячи молодых женщин. Чтобы выводить крошечные цифры аккуратно, их учили заострять кисточку губами: обмакнул — провёл по губам — нанёс, и так весь день. Девушкам говорили, что краска совершенно безопасна и даже полезна. Они верили — радий же чудо-средство. Некоторые в шутку покрывали светящейся краской ногти и зубы, чтобы те мерцали в темноте. Их так и прозвали — «девушки-призраки».
Вот только в лабораториях с тем же радием химики работали в свинцовых фартуках и брали его щипцами — а работниц об этом никто не предупредил. К концу 1920-х многие из них уже не могли трудиться: здоровье стремительно сдавало. Когда выяснилось, в чём дело, фабрики всё отрицали и даже пытались переложить вину на самих женщин.
Тогда несколько работниц во главе с Грейс Фрайер пошли в суд. Адвоката удалось найти не сразу, дело тянулось, а к началу процесса в 1928 году не все из них могли даже поднять руку для присяги. И всё же они добились своего — и изменили правила для всех. Именно их история закрепила принцип: работодатель отвечает за вред, причинённый на производстве, даже если он проявляется спустя годы. С этого, по сути, началась современная охрана труда.
Выходит, цену за светящееся чудо платила не только семья Кюри. Её платил целый мир, влюбившийся в голубоватый свет, — пока не понял, чем этот свет обернётся.
Цена, которую платили телом
У самих первооткрывателей всё было заметно и без приборов. Постоянная усталость, которую оба привыкли не замечать. Испорченное зрение. Кончики пальцев, не раз обожжённые «своими» элементами и потерявшие чувствительность. Тела работали через силу — и продолжали работать.
В 1903 году пришло мировое признание: Нобелевская премия по физике, разделённая с Беккерелем. Мария стала первой женщиной — нобелевским лауреатом. Любопытная деталь: поначалу комитет собирался отметить только мужчин, и лишь настойчивость Пьера и одного из членов комитета вернула имя Марии в список.
Весной 1906 года случилась беда, к лучам никакого отношения не имевшая. Пьер переходил мокрую парижскую мостовую, оступился — и попал под колёса тяжёлой грузовой повозки. Спасти его не удалось. Горькая ирония: человек, посвятивший жизнь невидимой опасности, пострадал от самой обыденной.
Мария не отступила. Она заняла кафедру мужа и стала первой женщиной, преподававшей в Сорбонне. В 1911 году она получила вторую Нобелевскую премию — на этот раз по химии и уже одна. Она единственный человек в истории, получивший эту награду в двух разных науках.
И при этом радий, который она открыла и назвала, был ей не по карману. Кюри сознательно не стали брать патент на способ получения элемента: запатентуй они процесс — стали бы богаты. «Радий — это элемент, он принадлежит народу», — объяснила Мария американской журналистке Мэри Мелони. К началу 1920-х оказалось, что для опытов ей нужен один грамм радия, а купить его она не может. Деньги на этот грамм собрали американские женщины.
Дочь, пошедшая той же дорогой
Цена открытия не осталась в одном поколении. Старшая дочь Кюри, Ирен, ещё подростком работала рядом с матерью в передвижных рентгеновских установках, помогая находить осколки в ранах. Потом она выбрала ту же область, что и родители, — радиоактивность.
В 1934 году Ирен вместе с мужем Фредериком Жолио сделала собственное большое открытие: радиоактивность можно создавать искусственно. За это в 1935 году они получили Нобелевскую премию по химии. В семье Кюри набралось пять Нобелевских премий, а Мария и Ирен стали единственной в истории парой «мать и дочь», удостоенных этой награды.
Но тем же путём пришла и расплата. В 1956 году тот же невидимый недуг настиг и Ирен - острая лейкемия — в 58 лет, когда она всё ещё руководила институтом, ездила на конференции и не уходила из науки.
След, который переживёт нас всех
Сегодня имя Кюри носят элемент таблицы Менделеева, институты, больницы и улицы. В 1995 году Франция оказала Марии редчайшую честь: её имя внесли в Пантеон, рядом с величайшими сынами страны. Она стала первой женщиной, удостоенной этого за собственные заслуги, а не как чья-то жена.
И всё же самый честный памятник её работе — те самые тетради в свинцовых ящиках. Они будут тихо излучать ещё полторы тысячи лет, когда о нас не останется и памяти. В этом весь масштаб открытия Кюри: оно изменило науку, медицину и наш взгляд на сам атом — и одновременно оставило цену, которую видно до сих пор.
А вы бы подписали ту самую расписку, чтобы хоть раз подержать в руках тетради, изменившие науку? И как думаете — если бы Кюри заранее знали к каким проблемам со здоровьем это приведет, остановило бы это их?
Другие интересные статьи: