В 1523-м году, когда Сулейман Великолепный назначил своего друга детства Ибрагима великим визирем, никто не предполагал, что бывший раб без каких-либо серьезных заслуг станет самым влиятельным человеком в империи. И, возможно, одним из самых заслуженных премьер-министров в истории своей страны.
Но Ибрагим-паша, он же Френк (европеец), он же Макбул (фаворит), а позже – Мактул (казнённый), быстро освоился. Он лихо водил войска, умел организовать людей, знал многие языки, отлично музицировал и, главное, умел дружить с султаном так, что тот прощал ему всё. Ну, почти всё.
Кульминация тщеславия неугомонного царедворца пришлась на Персидский поход 1534-1535-х годов. В пылу побед и триумфов Ибрагим-паша, будучи сераскиром (главнокомандующим), решил, что одного титула великого визиря Османской империи ему маловато.
Историки пишут, что после одной из крупных побед Ибрагим возгордился, «...наградив себя прозвищем, включающим слово «султан». Этот титул именовался султан-сераскир, что было серьёзным оскорблением для Сулеймана».
Он приказал чеканить монеты и подписывать указы титулом султан-сераскир – а выпуск собственных денег считался признаком суверенного правителя в исламском мире. Для любого османа это было равносильно тому, как если бы ваш заместитель по офису заказал себе визитки «генеральный директор и повелитель вселенной».
Ибрагим действительно позволял себе фамильярность. Воспитанный вместе с Сулейманом во дворце Манисы, он не видел в нём только грозного падишаха. В переписке и на пирах он мог позволить себе шутки и намёки, которые другим стоили бы головы.
Снисходительность объяснялась тем, что Ибрагим искренне считал себя равным султану по уму и заслугам. А может, просто забылся от вседозволенности. «Падишах – лев, а я – укротитель львов», - говорил он. Паша был уверен: пока он выигрывает войны и ведёт успешные переговоры с Европой – ему всё можно.
Сулейман не был глупцом. Он видел растущее тщеславие Ибрагима и пытался говорить с ним по-дружески, как они это делали в детстве. По легенде (и по данным венецианских послов), султан намекал: «Друг мой, ты заигрался. Не забывай, кто здесь повелитель».
Но Ибрагим лишь отшучивался: мол, я же для тебя стараюсь, чтобы слава твоя росла! Сулейман терпел долго – целых 13 лет. Но когда друг начинает подписываться как «султан», терпение лопается даже у Великолепного. Итогом стала заслуженная казнь и забвение.
Тем не менее, Ибрагим-паша – non penis canina. И у него были все основания, чтобы собой гордиться. Это был не просто администратор: в 1526-м году действия его кавалерии позволило разгромить венгров в битве при Мохаче. Через три года именно этот вельможа сделал возможным осаду Вены. Пусть взять столицу Габсбургов не удалось, сам факт подхода к её стенам потряс Европу. В своем последнем персидском походе он сумел взять Багдад и Тебриз – последний город был тогда столицей империи Сефевидов.
Кроме этого, Ибрагим-паша провёл масштабную налоговую реформу в Египте и упорядочил его административное деление. Реформа принесла кучу денег, и оказалась столь эффективной, что по ее образцу провели переустройство всего османского государства.
Венецианский посол Доменико Тревизано писал о его дипломатических талантах: Ибрагим мог договориться с кем угодно. Именно он заключил со Священной римской империи мир, по которому германский император был вынужден платить дань за владение не завоеванной турками частью Венгрии. Он же подписал исторический союзный договор с Францией, открыв османам путь в Европу как равным партнёрам.
Тем не менее, в 1536-м году терпение Сулеймана иссякло окончательно. К этому добавились интриги Хюррем-султан и других завистников. Но последней каплей стало именно самоназвание «султан». Для османского менталитета это было не просто дерзостью – это было покушением на сакральность власти падишаха.
Шансов исправиться ему не дали по простой причине: в политике того времени прощение означало слабость. Если бы султан простил Ибрагима за такой проступок, его бы перестали бояться собственные паши. Власть строится на страхе и уважении к иерархии.
Так закончилась карьера человека, который мог бы стать величайшим реформатором Османской империи, но пал жертвой собственного эгоизма. Его дворец в Стамбуле до сих пор стоит как памятник тому, что даже самый близкий друг султана должен помнить своё место.