Однажды на площади Святой Троицы во Флоренции немолодой господин в розовой накидке остановился перед группой горожан, споривших о строках Данте. Его попросили рассудить. Господин начал отвечать спокойно, с лёгкой улыбкой, и тут мимо прошёл невысокий человек с перебитым носом. Леонардо да Винчи кивнул в его сторону:
– Вот Микеланджело, он вам всё растолкует.
Тот вспыхнул, как от удара плетью. И бросил в ответ что-то злое про бронзового коня, которого Леонардо так и не отлил, про миланцев, посмеявшихся над великим мастером. Развернулся и ушёл, не оглядываясь. Леонардо остался стоять, опустив глаза. Этот эпизод записал безымянный современник, известный как Аноним Гаддиано, и в его сухих строках до сих пор слышно, как звенит обида.
Им было суждено жить в одном городе и почти не разговаривать.
Леонардо родился в 1452 году в местечке Винчи, под Флоренцией. Внебрачный сын нотариуса и крестьянки, он рос на холмах, среди оливковых рощ, и с детства глядел на воду в ручьях так, как другие смотрят на огонь. Микеланджело Буонарроти появился на свет в 1475-м, в Капрезе, в семье обедневшего чиновника, считавшего своё родство с графами Каносса важнее любых заработков. Двадцать три года разницы. Целое поколение.
Когда юный Микеланджело пришёл учеником в мастерскую Гирландайо, Леонардо уже был придворным художником Лодовико Сфорца в Милане, конструировал летательные машины, чертил укрепления и обдумывал ту самую конную статую, которая так и не родилась в бронзе.
Они были разными во всём.
Леонардо ел мало мяса, любил животных, одевался ярко, душился, носил аккуратно подстриженную бороду и розовые накидки до колен. Современники писали о его красоте и обаянии так, словно описывали актёра. Он играл на лире, пел, шутил, умел повернуть беседу. И при этом редко доводил до конца начатое: бросал заказы, переписывал поверх уже написанного, годами таскал с собой одни и те же доски, разглядывая их и снова убирая.
Микеланджело был полной противоположностью. Невысокий, сутулый, с раздавленным в юности кулаком одноклассника носом, он жил почти как монах. Спал в одежде, ел хлеб с вином, неделями не мылся, потому что работа была важнее. Угрюмый, вспыльчивый, обидчивый до безумия. Однажды папа Юлий II замахнулся на него палкой, и Микеланджело уехал из Рима, не оглядываясь, и долго не отвечал на письма понтифика. Леонардо такое представить себе не мог. Леонардо умел кланяться.
Их пути сошлись во Флоренции в начале 1500-х.
Город переживал странное время. Савонарола был казнён несколько лет назад, республика держалась хрупко, Содерини стоял во главе гонфалоньерства. Леонардо вернулся из Милана, разорённый падением Сфорца, искал заказы. Микеланджело только что закончил мраморного «Давида», и юношу в его фигуре уже называли символом самой Флоренции.
В 1504 году собралась комиссия из мастеров, чтобы решить, где поставить «Давида». Среди них был Леонардо. Он предложил поставить статую в лоджии деи Ланци, под крышей, в тени, у стены. Микеланджело хотел открытой площади, солнца, центра. Решили в пользу Микеланджело: фигура встала у входа в палаццо Веккьо, на виду у всей Синьории.
Это была первая публичная пощёчина старшему.
А вскоре последовала вторая. Гонфалоньер Содерини заказал двум мастерам расписать стены Большого зала Совета в палаццо Веккьо. Леонардо взял сюжет битвы при Ангиари, Микеланджело битвы при Кашине. Им предстояло работать в одном здании, на соседних стенах. Город ждал поединка.
Никогда прежде и никогда после два таких имени не сходились так близко.
Леонардо начал первым. Он писал группу всадников, схватившихся за знамя, с лошадиными мордами, оскаленными от ярости, с лицами людей, превратившихся в зверей. Он экспериментировал с грунтом, с восковыми красками, пробовал нагревать стену жаровнями, чтобы краска лучше схватывалась. Краска потекла. Часть фрески оплыла прямо на глазах. Леонардо ушёл из Флоренции, оставив незаконченное.
Микеланджело сделал только картон, большой подготовительный рисунок. На нём купающиеся солдаты пизанского похода, застигнутые тревогой, выпрыгивают из реки, хватают одежду, оружие. Голые тела, скрученные движением. Этот картон не успел стать фреской. В 1506 году папа Юлий вызвал художника в Рим, и Микеланджело уехал.
Картоны обоих долго хранились в палаццо. Их копировали ученики, по ним учились молодые флорентийцы. Рафаэль приходил смотреть и срисовывать. Потом картоны исчезли. Один порезали на куски ради сувениров, другой обветшал и был утрачен. От великого поединка остались лишь рисунки учеников и зарисовки Рубенса по копии.
Поединок не состоялся. И, может быть, именно поэтому он продолжается до сих пор.
Что они думали друг о друге?
Леонардо в своих записных книжках, не называя имени, писал о скульпторах с лёгкой брезгливостью. Скульптор, говорил он, весь в мраморной пыли, пот заливает ему глаза, мука его телесна, мастерская похожа на пекарню. А живописец сидит в чистой одежде, в светлой комнате, под музыку, и водит тонкой кистью. Кто угодно из современников узнавал в этом портрете Микеланджело. Это была не критика, это была колкость.
Микеланджело отвечал прямее. Он считал, что Леонардо разбрасывается: всё начинает и ничего не доводит. Бронзовый конь для Сфорца так и остался глиняной моделью, расстрелянной потом французскими лучниками. Тайная вечеря осыпалась со стены ещё при жизни автора. Битва при Ангиари растеклась. Микеланджело видел в этом не трагедию мастера, а грех, грех неоконченного.
Сам он работал иначе. Сикстинский потолок, четыре года на спине, с краской, капавшей в глаза. Гробница Юлия, сорок лет мучений и переделок, но закончена. Купол собора Святого Петра, уже в восемьдесят с лишним, в полуслепоте, доведён до проектной ясности.
Он не прощал Леонардо именно этого: лёгкости, с которой тот отходил от законченности.
Была между ними и более тонкая обида. Леонардо считал живопись царицей искусств, выше скульптуры и поэзии. Микеланджело был и скульптор, и поэт. Каждый сонет, который он писал ночами, и каждый удар молотка по мрамору были безмолвным возражением старшему флорентийцу. Они спорили о природе искусства, не садясь за один стол.
В 1516 году Леонардо уехал во Францию, к молодому королю Франциску I, который принял его как отца. В замке Кло-Люсе, в долине Луары, старик доживал последние годы, разбирая свои записные книжки, рисуя потопы и вихри, бормоча о воде и о полёте птиц. Он умер в 1519-м, по преданию на руках короля. Преданию верить осторожно, но известно точно, что Франциск его оплакивал.
Микеланджело пережил соперника почти на полвека. Он умер в 1564 году, в Риме, восьмидесяти восьми лет, не дописав последнее «Оплакивание», над которым работал за шесть дней до смерти. Незаконченное, тот самый грех, в котором он упрекал Леонардо, настигло и его. Может быть, в этом и есть тихая справедливость возраста.
Они никогда не помирились. И не должны были.
Их вражда была не личной склокой, а столкновением двух способов быть художником. Один смотрел на мир как на загадку, которую можно разглядывать вечно, не торопясь к ответу. Другой как на материал, который нужно одолеть и заставить молчать в окончательной форме. Леонардо видел текучесть. Микеланджело видел камень.
Флоренция была мала для них обоих. Но без них обоих она не была бы той Флоренцией, имя которой звучит как пароль уже пять веков.
А если бы вы оказались тогда на площади Святой Троицы и услышали, как пожилой человек в розовой накидке отсылает спорящих к молодому скульптору, чью сторону бы вы заняли: задетого юноши или мастера, который, может быть, и не хотел обидеть, а просто устал отвечать за всех?