— Так, парни, минуту внимания. — Виталик развернул ноутбук, поймал в кадр угол кухни. — Сейчас покажу.
В зуме висели четыре сонных лица. Понедельник, десять утра, планёрка ещё не началась, и все тянули кофе из кружек с надписями вроде «Не трогай, я не отвечаю за свои действия до второй чашки».
— Вон, видите? В углу. Лежанка. — Виталик гордо отъехал на стуле. — Там у меня зверь растёт. Волкодав. Помесь алабая с кавказцем. По большому секрету достал, у одного человека.
— А чего не видно зверя-то? — лениво спросил Костян из бэкенда.
— Спит. Они в детстве много спят, набирают массу. К году будет под полтинник. Морду охранять начнёт, бабушку, периметр. Я уже намордник заказал на вырост, корм специальный, для крупных пород. Пакет — две тыщи восемьсот.
— Серьёзно растишь, — уважительно протянул кто-то.
— А то.
Виталик откинулся на стуле с видом человека, который знает, что делает.
Он, вообще-то, не всегда так уверенно держался. Двадцать девять лет, фронтенд, очки, плечи, которые он сам называл «не для драки, а для сидения». Полгода назад он сбежал из города — не от чего-то конкретного, просто надоело платить сорок тысяч за однушку с видом на чужой балкон и слушать, как сосед сверху каждую ночь катает по полу что-то круглое и тяжёлое.
А тут — бабушка. Деревня Сухоны, три улицы, магазин, колонка, петухи. Бабушка Зоя Петровна, семьдесят три года, варенье, валенки и характер кремень. Сказала по телефону: «Приезжай, чего там в каменном мешке сидеть. У меня изба тёплая, интернет твой я выпросила у Кольки-тракториста, он провод тянул».
И Виталик приехал. С двумя чемоданами, монитором в пузырчатой плёнке и мечтой.
Мечта была старая, ещё с детства. Большая собака. Настоящая. Чтобы тёплый бок, чтобы лапа размером с ладонь, чтобы шла рядом — и все расступались.
Щенка он нашёл через объявление. Мужик по имени Серёга, в кепке, с золотым зубом и взглядом, который Виталик про себя обозначил как «надёжный».
— Вот, последний остался, — Серёга достал из-за пазухи комок. — Алабай с кавказцем, по секрету тебе говорю. Документы потом подвезу, родители уехали на дачу.
Какие документы, какие родители, какая дача — Виталик уже не слушал. Комок был тёплый, дрожащий, пах молоком и чем-то сладким, тыкался мокрым носом в запястье.
— Сколько?
— Восемь. По-братски. Их вообще за пятнадцать берут.
Виталик отдал восемь и поехал домой, прижимая щенка к груди и чувствуя себя так, будто вынес из горящего дома что-то очень важное.
— Это что? — спросила бабушка Зоя на пороге.
— Это волкодав, баб. Будущий.
Бабушка посмотрела на комок. Комок посмотрел на бабушку. У комка были чёрные глаза-пуговицы, нос-кнопка и уши, висящие, как два мокрых носка.
— Будущий, — повторила бабушка задумчиво. — Ну-ну.
Назвали Грозой.
— Серьёзное имя для серьёзной собаки, — объяснил Виталик.
— Гроза, — позвала бабушка. Гроза описался от радости.
Первые недели Виталик растил волкодава по науке. Скачал три статьи, посмотрел восемь роликов «как воспитать алабая», завёл табличку в экселе: вес, рацион, режим. Корм для крупных пород стоял на полке как иконостас.
Гроза рос. Не то чтобы стремительно ввысь — скорее в ширину и в пушистость. Шерсть лезла во все стороны, завивалась колечками, путалась.
— Что-то он у тебя кудрявый какой-то, — заметила соседка тётя Валя, заглянув за солью.
— Это подшёрсток, — авторитетно сказал Виталик. — У кавказцев мощный подшёрсток. К зиме разгладится.
— А-а, — сказала тётя Валя. — Подшёрсток.
И унесла соль вместе с сомнением на лице.
К трём месяцам Гроза доставал Виталику до середины голени и весил, по данным экселя, четыре килограмма двести.
— Маловато для алабая, — хмурился Виталик ночью, листая форумы. — Может, недокармливаю?
Он увеличил порцию. Гроза увеличил скорость, с которой носился по двору за курами. Куры были не в восторге, но относились философски.
На планёрках Виталик регулярно докладывал:
— Растёт зверюга. Уже на чужих рычит.
Это была чистая правда. Гроза рычал. На пакет, который шуршал. На собственное отражение в начищенном самоваре. На грозу настоящую, за что бабушка прозвала его «Гроза на грозу». Рычание было тонким, заливистым и заканчивалось чиханием.
— Грозный, — уважительно говорил Костян. — Покажешь, когда вырастет?
— Покажу. Вот наберёт массу — устрою фотосессию.
А дальше случилось то, чего Виталик не планировал.
Гроза привязался к бабушке.
Не то чтобы Виталика он не любил — любил, спал у него в ногах, встречал у двери кабинета каждый раз, как тот выходил налить чаю. Но бабушка — это было другое. Бабушка была главная.
Куда бабушка — туда Гроза. На огород — Гроза рядом, копает ямку для солидарности. В курятник — Гроза охраняет вход, сурово глядя на кур, которые сурово глядят в ответ. И главное — в магазин.
Магазин был в конце улицы. Бабушка ходила туда через день, с сумкой-тележкой на колёсиках, которая дребезжала на всю Сухону. И Гроза провожал. Шёл слева, чуть впереди, задрав кудрявую голову, с таким видом, будто конвоирует особо ценный груз.
— Зоя, это твой? — спрашивали бабки у магазина.
— Внуков. Волкодав.
— Кто?
— Волкодав. Алабай с кавказцем.
Бабки смотрели на Грозу. Гроза смотрел на бабок и для порядка тонко рычал на чью-то авоську.
— Ишь, грозный, — говорили бабки.
Так и пошло по деревне: «грозный зверь Виталика». Уже и не помнили толком, как он выглядит — помнили, что у Зои Петровны внук городской завёл волкодава, и эта зверюга её повсюду сопровождает. Дети из крайнего дома специально приходили смотреть на «волка». Гроза давал себя погладить и переворачивался пузом кверху, чем немного портил легенду, но дети были не местные эксперты, прощали.
Намордник пришёл на четвёртый месяц. Большой, кожаный, с заклёпками.
Виталик распаковал, повертел в руках. Приложил к Грозе. Намордник можно было надеть на Грозу целиком, как попону.
— Великоват пока, — сказал Виталик. — На вырост же.
Бабушка посмотрела на намордник, на Грозу, на внука. Открыла рот. Закрыла. Ушла лущить горох.
Она вообще-то давно всё поняла. Зоя Петровна на своём веку видела всяких собак, и волкодавов в том числе — в соседнем селе мужик держал настоящего, размером с телёнка, по кличке Барон, от которого вся улица переходила на другую сторону. Гроза на Барона был похож, как валенок на сапог-скороход.
Но внук был счастлив. Внук перестал сидеть сычом, начал улыбаться, выходил на улицу, разговаривал с людьми — пусть и про мифический подшёрсток. И бабушка решила: пусть растит. Вырастет — сам разберётся. Что он там вырастит, не так уж и важно.
К полугоду Виталик забеспокоился по-настоящему.
Гроза дорос до колена и встал. То есть совсем встал — ввысь больше не двигался, только обрастал кудрями, как баран по весне наоборот. Шерсть свалялась в колтуны, глаз почти не видно, нос терялся в зарослях.
Эксель показывал семь килограммов двести и упрямую горизонтальную линию.
— Может, болеет? — встревожился Виталик. — Не растёт же.
— Свозил бы к ветеринару, — сказала бабушка, пряча улыбку в чашку. — Заодно постричь.
— Алабаев не стригут, баб.
— Ну свози хоть просто.
Ветеринар был в райцентре, за двадцать километров. Виталик загрузил Грозу в переноску (Гроза помещался с запасом), сел в свою городскую малолитражку, которая в деревне смотрелась как смокинг на сенокосе, и поехал.
Ветеринара звали Марина Сергеевна. Молодая, в синем халате, с уставшими добрыми глазами человека, который сегодня уже принял трёх котов, поросёнка и попугая с депрессией.
— Так, кто тут у нас. — Она открыла переноску. — Ой. Какой хороший. Иди сюда, лохматенький.
Гроза вышел, потянулся, чихнул и завилял всем задом.
— Это волкодав, — на всякий случай предупредил Виталик. — Алабай с кавказцем. Может рычать на чужих.
Марина Сергеевна замерла. Подняла Грозу на стол. Раздвинула шерсть на морде. Посмотрела на зубы, на лапы, на хвост.
И начала смеяться.
Не вежливо хихикнула — а вот прямо засмеялась, отвернувшись, прижав ладонь ко рту, плечи затряслись.
— Что? — насторожился Виталик. — Что с ним? Что-то серьёзное?
— Извините. — Марина Сергеевна вытерла глаза. — Извините, ради бога. Просто... Виталий, можно я спрошу. Вам его как продавали?
— Как помесь алабая с кавказцем. По секрету.
— По секрету, — повторила она и снова прыснула. — Так. Виталий. Я вас сейчас немного расстрою. Но вы держитесь.
— Говорите. — Виталик побледнел.
— Это не волкодав.
— А кто?
— Это пудель.
Тишина. Гроза на столе зевнул.
— В смысле — пудель, — сказал Виталик.
— В прямом. Карликовый пудель. Чистокровный, кстати, я бы сказала — очень даже породистый, просто его никогда не стригли, вот он и оброс. Под этими колтунами — классический пудель. Идеальный. — Она почесала Грозу за ухом, и тот блаженно прикрыл глаза. — Алабай. Господи. Простите.
Виталик сел на стул для посетителей.
В голове со скрипом ехали полгода: корм для крупных пород за две восемьсот, намордник с заклёпками, эксель, гордые доклады на планёрке, «зверь растёт», «на чужих рычит», «к году под полтинник».
— Под полтинник, — слабо сказал он вслух.
— Килограммов восемь будет максимум, — мягко сказала Марина Сергеевна. — Он уже почти взрослый.
Обратно Виталик ехал двадцать километров и молчал. Гроза в переноске вёл себя смирно, только иногда поскуливал — поддерживал.
Сначала было стыдно. Жарко стыдно. Восемь тысяч за пуделя, которого выдали за волкодава. Серёга с золотым зубом, документы «потом подвезу». Развели как ребёнка.
Потом стало смешно. Виталик представил лица коллег, когда он явится на планёрку и скажет: «Парни, помните зверя? Так вот».
А потом, на повороте у заправки, накатило что-то третье.
Он вспомнил, как Гроза каждое утро ждёт у двери кабинета. Как трётся кудрявой башкой о бабушкину руку. Как вышагивает в магазин, конвоируя дребезжащую тележку, и тонко рычит на чужие авоськи, охраняя единственное сокровище, которое реально охраняет, — Зою Петровну.
«Дом охранять будет», — хвастался он коллегам.
Дом он не охранял. Он охранял бабушку. И, как выяснилось, делал это лучше любого алабая — потому что был всегда рядом, и потому что бабушке от него было тепло, а не страшно.
Дома бабушка лущила тот же горох. Будто и не вставала.
— Ну? — спросила она. — Что сказали?
Виталик поставил переноску. Открыл. Гроза вылетел, кинулся к бабушке, лизнул ей валенок.
— Баб. Это пудель.
Бабушка отложила миску.
— Знаю, — сказала она спокойно.
— Как — знаешь?!
— Так с самого начала вижу. У Никитишны такой был, лет пятнадцать назад. Артемоном звали. Один в один.
— И молчала?!
— А чего говорить. — Бабушка пожала плечами. — Ты счастливый ходил. Зверя растил. Я и думаю: пусть растит. Какая разница, кого любить — алабая или пуделя. Любить-то одинаково.
Виталик сел на табуретку рядом. Гроза немедленно влез к нему на колени, хотя был для коленей великоват и неудобен.
— Восемь тысяч, баб.
— Дорого за волкодава. Дёшево за такого друга. — Бабушка снова взяла миску. — Намордник вон Кольке отдай, у него кобель злой. А этого стричь надо. Зарос, как баран.
Стричь Грозу не стали.
— Так он грознее, — решил Виталик. — Под кудрями не видно, что пудель.
На ближайшей планёрке он всё-таки развернул ноутбук.
— Парни. Знакомьтесь. Зверь.
Он поднял Грозу к камере. Гроза, кудрявый, лохматый, с одним видневшимся из шерсти чёрным глазом, посмотрел в зум и тонко, заливисто рыкнул на мигающий огонёк вебки.
— Ого, — сказал Костян. — Грозный. Это и есть алабай?
Виталик открыл рот. Хотел сказать правду.
Посмотрел на Грозу. Гроза посмотрел на него — снизу вверх, доверчиво, всей своей кудрявой пуделиной душой.
— Помесь, — сказал Виталик. — Редкая порода. По секрету достал.
И почесал зверя за ухом.
С тех пор прошло три года.
Гроза по-прежнему не пострижен — принципиально. По-прежнему провожает бабушку в магазин, дребезжа рядом с тележкой, и тонко рычит на чужие авоськи. Вся Сухона по-прежнему уверена, что у внука Зои Петровны — волкодав, и дети из крайнего дома до сих пор приходят смотреть на «волка», который переворачивается пузом кверху.
Намордник так и пылится у Кольки-тракториста — кобель помер, новый не злой.
А Виталик завёл вторую табличку в экселе. Не вес. Там он отмечает дни, когда они с Грозой провожали бабушку.
Получается каждый день.
Потому что зверь, как ни крути, вырос. Просто охранять стал не дом и не периметр.
А самое важное.
Мои дорогие, мы все иногда покупаем «алабая», а получаем пуделя — и в работе, и в жизни, и в любви. И почти всегда оказывается, что это и было то самое, что нам нужно, просто под другими кудрями. Если эта история вызвала у вас улыбку и захотелось почесать за ухом кого-то тёплого и кудрявого — расскажите в комментариях про своего «не той породы» друга, и обязательно подписывайтесь на канал: у меня в запасе ещё много тёплых историй про людей, животных и ту самую любовь, которой совершенно всё равно, что написано в документах. 🐾