Томочка возлежала на своём ложе — продавленном диване, укутанная в кокон из пухового одеяла и вселенской тоски. Утреннее солнце, этот бессовестный соглядатай, уже давно просочилось сквозь тюлевую занавеску и теперь безжалостно полосовало лучами её сонное царство, пытаясь выкурить хозяйку из тёплой берлоги.
— Томочка, риба моя! Вставай! — голос матери, прорвавшийся сквозь плотную завесу дрёмы, звучал как набат. Он был полон той особой, надрывной экспрессии, что свойственна только матерям, чей ребёнок рискует опоздать на первый урок. — Мама имеет нерви за твоё опоздание в школу!
Девушка лишь глухо застонала, натягивая одеяло до самого подбородка. Мир казался ей сейчас враждебным, колючим пространством, где каждый звук отдавался болезненным эхом в гудящей голове.
— Ой, мама! Я вас умоляю! — простонала она, не открывая глаз. Голос её был хриплым от сна и пропитанной ядом усталости. — Ну её к лешему эту школу! Она у мене уже поперёк горла раком встала!
Это была не просто метафора. Для Томочки школа превратилась в непреодолимое препятствие, в каменную стену, выросшую прямо посреди жизненного пути. Это было чудовище с тысячей лиц, которое требовало невыполнимого: зубрить параграфы, решать уравнения и улыбаться тем, кто презрительно цедил слова сквозь зубы. Школа душила её, давила на грудь бетонной плитой обязательств, и эта тяжесть действительно ощущалась физически, словно острый предмет, застрявший в пищеводе.
Мать, однако, не собиралась сдаваться. Её материнское сердце разрывалось между жалостью к дочери и священным ужасом перед классной руководительницей. Она подошла ближе и легонько потрясла дочь за плечо, вкладывая в этот жест всю свою надежду.
— Томочка! Деточка! Надо идти! Опоздание это моветон!
Слово «моветон» прозвучало в этой утренней суете как-то нелепо и неуместно, но мать произнесла его с такой торжественной серьёзностью, будто речь шла о спасении души. Однако Томочку было не пронять светскими манерами.
— Ах, отстаньте, мама! Не пойду! — капризно взвизгнула она, сбрасывая руку матери. Из-под одеяла показалась всклокоченная макушка. — Мене там все ненавидят!
В этих словах звенела такая горькая обида, что мать на секунду замерла. Но затем, собравшись с мыслями, она прищурилась и посмотрела на дочь взглядом следователя, поймавшего преступника с поличным. В её голосе вместо сочувствия зазвенели стальные нотки:
— Ненавидят? А за каким надом ты им стока задаёшь?
Вопрос повис в воздухе тяжёлой свинцовой тучей. Мать попала в самую точку. Томочка, признанная отличница и ходячая энциклопедия, была для одноклассников живым воплощением их собственных страхов и лени. Каждый её поднятый палец, каждая идеально решенная задача были гвоздями, которыми она сама же и сколачивала себе гроб одиночества. Своими знаниями она задавала планку, до которой никто не хотел дотягиваться, а своим рвением — высвечивала чужое равнодушие. Она добровольно взвалила на себя роль вечного судьи, и теперь пожинала плоды своей собственной бескомпромиссности.