Три года назад моя подруга Катя купила дом.
Вернее, не купила — они с Лёшей взяли в долгосрочную аренду с правом выкупа, но для неё это было всё равно что купить. Она звонила мне каждый вечер и рассказывала: какие в доме окна, какой пол, как пахнет с утра деревенским воздухом. Я дружу, как правило, с теми, кто старше меня хотя бы на пару лет, и у Кати к двадцати трём уже было всё то, о чём я только думала — работа, дом, человек рядом. Она продавала цветы: небольшой магазин неподалёку, куда люди приносили срезы на продажу, а остальное она выращивала сама, из семян, на подоконниках в доме у своей мамы. Лёша работал охранником — не у неё, в другом месте. Жили скромно, но тепло.
Дом был хороший. Четыре комнаты: зал, кухня, две спальни. В одной стоял диван без претензий, но крепкий. Главной проблемой был сад.
Сад при доме был, по всем меркам, катастрофой. Дикий виноград оплёл забор и часть стен. Бурьян стоял по пояс. Между зарослями торчали старые розовые кусты — сухие, скрюченные, явно не стриженные много лет. И посреди всего этого — фонтан. Небольшой: круглый бассейн и ножка с чашей. Совершенно новый на вид. Белый, чистый, гладкий — как будто поставили вчера и тут же забыли. Вода не шла.
Именно фонтан больше всего занимал Катю. «Представляешь, — говорила она, — он почти новый. Кто-то поставил и бросил. Надо его починить, пустить воду — и сад сразу оживёт».
Я приехала в ближайшие выходные.
Мы работали часов пять, не меньше. Виноград шёл тяжело — корни глубокие, ветви цепкие. Бурьян поддавался охотнее. К вечеру сад стал хотя бы проходимым. Я предложила выкорчевать и розы — что с них толку, мёртвые ветки. Катя покачала головой.
— Не трогай. Может, ещё оживут.
Я уехала. Дальнейшее знаю только с её слов.
Следующим утром её разбудил кот.
Она не держала кошек — ни своих, ни чужих. Откуда взялся этот, она не поняла. Чёрный, крупный, сидел под окном и орал. Катя решила, что голодный, вынесла миску с остатками ужина. Кот к еде не притронулся. Смотрел на неё — она сказала потом: так тревожно смотрел, будто хотел что-то сказать, но не мог.
Она отмахнулась. Утро было хорошее, свежее. Лёша ещё спал. Катя вышла в сад — пройтись, подышать, прикинуть, что делать дальше.
Возле фонтана остановилась.
Постояла с закрытыми глазами — она любила так: закрыть глаза и представить, каким всё будет. Розы цветут. Газон подстрижен. Тихо журчит вода.
Она открыла глаза.
Вода журчала.
Фонтан работал. Из чаши тонкой струйкой стекала вода в бассейн. Катя стояла и смотрела, и в голове у неё было только одно объяснение: Лёша встал раньше неё, успел сделать.
Через четыре часа Лёша проснулся, вышел на кухню, и Катя бросилась его благодарить.
Он посмотрел на неё непонимающе.
— За что? Я его сегодня только и собирался чинить.
Несколько секунд она стояла молча.
Потом пошла в сад.
Воды в фонтане не было. Бассейн сухой. Чаша сухая. Всё как прежде — словно ничего не было.
Она почти убедила себя, что просто пригрезилось. Недосып, ранний подъём, воображение. Катя вообще была человеком с воображением — иначе зачем закрывать глаза и представлять розы.
Она взялась за фонтан — осматривала, думала, куда подключить трубу. И тут увидела.
В одном месте белая краска вздулась пузырём и приоткрылась. Под ней проступал другой цвет — тёмный, грязный, что-то бурое с чёрным. Катя подцепила пузырь ногтем. Краска отошла легко, слишком легко — как будто держалась на воздухе, а не на поверхности.
Она начала снимать дальше.
Краска слетала кусками. Под ней — другая, старая, облупившаяся, въевшаяся в камень. Тёмные разводы, похожие на потёки. На что именно похожие — она поняла не сразу, а когда поняла, отступила.
Дальше она помнит плохо. Говорит, что началась паника — не постепенно, а сразу, как включили. Лёша вышел на крик, обнял, успокаивал долго. В тот же день они поехали к женщине, которую в посёлке называли колдуньей. Катя, в общем-то, в это не верила. Но ехать было надо.
Женщина выслушала, не перебивая. Потом сказала:
— Фонтан проклят. Но не со злобы.
Раньше на этом месте жила мать с маленькой дочкой. Фонтан тогда работал. Однажды мать отвернулась — на минуту, меньше, — и девочка упала в бассейн. Захлебнулась. Мать нашла её уже поздно.
Она не смогла с этим жить. Прокляла фонтан — не чтобы причинить кому-то зло, а просто от боли. Такое проклятье не направленное, не злое — но оно есть. Оно в камне.
— Потом туда приходили звери, — продолжала женщина. — Попить воды. И тонули — птицы, кошки, кто угодно. Без причины. Вода есть, бортик низкий — и вдруг тонут. Никто не обращал внимания: ну, утонул воробей, делов-то. А пятна на камне — это кровь. Тех, кого потом растащили другие.
Катя спросила: что делать.
— Снести, — сказала женщина. — Не реставрировать. Снести и убрать с участка. Камень в землю не закапывать.
Фонтан снесли через две недели. Вывезли на грузовике. Катя не смотрела.
На его месте посадили цветы. Просто цветы — без умысла, просто надо было чем-то закрыть землю.
В прошлом году те старые розовые кусты, которые я хотела выкорчевать, вдруг пошли в рост. К июню цвели — густо, неожиданно щедро, будто наверстывали упущенное.
Катя прислала мне фотографию.
Я смотрела на неё долго. Розы были красивые. Но я всё думала о другом — о том, что кот, который приходил в то утро, так и не притронулся к еде. Просто смотрел. И ушёл.
И больше не возвращался.
Эту историю знаем трое: я, Лёша и та женщина из посёлка. Катя постепенно забыла. Мы не напоминаем.