Накануне 85-й годовщины начала Великой Отечественной войны 102-летний Иван Мартынушкин в интервью ТАСС рассказал, как попал на фронт, как бандеровцы не приняли бой и прятались по хатам и в лесах, как встречали Красную армию на Западной Украине и в Польше, почему вновь "расцвел" нацизм и зачем внимательно читал ленту ТАСС
Иван Мартынушкин не просто свидетель событий последнего века, он их активный участник: 19-летним лейтенантом начал командовать пулеметной ротой 1087-го стрелкового полка 322-й дивизии 60-й армии 1-го Украинского фронта, воевал за Житомир, Львов, Краков, освобождал Освенцим. После войны много лет работал в атомной отрасли, лично знал Игоря Курчатова и других создателей ядерного щита страны.
— Иван Степанович, с началом войны вы так рвались на фронт и даже приписали себе год. Почему?
— В 30-е годы войной уже дышало. Без понимания обстановки тех лет невозможно понять, как мы сумели выстоять и одержать победу в Великой Отечественной войне. Ведь 30-е годы — время мощного промышленного подъема. Строились крупные промышленные гиганты, создавались новые города, развивались новые отрасли. Все это имело и оборонное значение. Нас готовили к войне физически — и взрослых, и детей. Поэтому ввели такие занятия, как БГТО ("Будь готов к труду и обороне"), ГТО ("Готов к труду и обороне"), ОСОАВИАХИМ ("Общество содействия обороне, авиационному и химическому строительству"), почетное звание "Ворошиловский стрелок".
Мы учились метать гранаты, преодолевать полосу препятствий, стрелять, плавать, ходить на лыжах. Спорт и физкультура были массовым явлением. В то время в каждом дворе в Москве (я жил в центре, в районе Чистых прудов) оборудовали спортивные площадки, ставили брусья и турники, приобретали спортивное снаряжение, гири, боксерские перчатки. Шахматами тогда увлекались все, от мала до велика. Были героические фильмы о Гражданской войне, о летчиках, танкистах, моряках, исторические фильмы. Они прививали те самые патриотические чувства, любовь к стране, к Родине. И конечно, героические полеты Валерия Чкалова, женского экипажа Полины Осипенко.
У старшего поколения, у рабочих, у студентов было предчувствие войны. Вокруг Советского Союза шли войны. Помню, как наша страна принимала из Испании детей погибших воинов-республиканцев. Сама обстановка, само воспитание были такими, что есть место подвигу — и военному, и трудовому. Жили под лозунгом: "Если завтра война, если завтра в поход, будь сегодня к походу готов!"
Молодежь стала бегать по военкоматам: там его не запишут, в другом месте возьмут. У нас патриотическое чувство, желание подвига, где-то отличиться было внедрено в сознание. А в пропаганде было так: "Они нападут, мы им поддадим, и на этом все!" То есть было такое ощущение, что вот они напали, и через неделю война кончится. С такими мыслями и чувствами меня застала война, я находился в деревне на каникулах. В первые дни на фронт отправляли резервистов, потом ребят 1923 года рождения, в том числе тех, которым не хватало до срока призыва, как мне. Уже были слышны взрывы, кружили самолеты. Нам выдали направления на сборный пункт, а оттуда на Дальний Восток.
— Не боялись?
— Нет, страха, конечно, не было. Мы даже и не думали ни о каком страхе. Были фильмы о военных подвигах, о пограничниках, которые задерживали шпионов. Мы были воспитаны в патриотическом духе. Сейчас много говорят о патриотическом воспитании, все время слышишь "патриот, патриот". Тогда никто не говорил о патриотическом воспитании. Все само собой, все естественно было.
Нужны летчики — фильм посвящен летчикам, нужны танкисты — фильм посвящен танкистам. На нас это все действовало. Куда пойти? В танковое, в авиационное училище. И самое главное, конечно, тогда было исключительно уважительное отношение к военным, к форме. Как раз перед войной для летчиков и танкистов появилась новая форма: такие френчи красивые, с галстуками. Мы, бывало, сидим с ребятами, а мимо прошел летчик. Так надо было подбежать, поздороваться.
Когда учился в восьмом классе, в школу пришли два летчика, рассказывают: "В каждом районе Москвы открылись аэроклубы. Первоначальная подготовка для поступления в военное летное училище. Для этого нужно здоровье иметь, пройти специальную комиссию. Но первое условие — успеваемость. Будете приходить, дневнички будьте любезны показать, чтобы у вас плохих оценок не было". Ребята бросились в эти аэроклубы. Была настоящая эпидемия.
Я тоже начал учиться, но окончить не удалось. Наборы классов были выше лимита. Если класс, скажем, 30 человек, то брали 40 с лишним человек. Приходишь на занятия вечером, а сесть негде. На ступеньках, на подоконниках сидели. Потом уже вышел приказ, что ребят, не достигших 17-летнего возраста, отчислить, но держать в резерве на следующие группы. Смысл такой: когда в 17 лет поступаешь и год учишься, то уже подлежишь призыву и можешь поступать в военное училище. Так что я был отчислен. А потом началась война. Еще открылись школы артиллеристов. Семь классов оканчиваешь и поступаешь. Надеваешь френч, брюки навыпуск, ботинки. Такой нарядный идешь, красавец. Многие поступали туда.
Такая обстановка была. Не надо было кому-то говорить о патриотизме, мы все знали, что это такое. Вот наша страна, наше богатство. Все наше тут: и родители, и земля — все, что нас окружает, — это все наше. "Защита Отечества есть священный долг каждого" — так мы были воспитаны. Поэтому, когда война началась, мы боялись, что она кончится и мы не попадем на фронт. Такой предвоенный дух был у нас. Он естественный был, без натяжек, без каких-то наставлений, призывов. Само собой все разумелось.
— Но в военное училище вы же все-таки попали?
— Да, но не сразу. В ноябре 1941 года нас доставили на самую крайнюю точку Дальнего Востока, на озеро Ханка. Мы на одном берегу, а японцы — это китайская территория, но она была оккупирована японцами — на другом берегу. Мы их прекрасно слышали, чувствовали запахи их кухни. В это время началась битва за Москву. Тогда все знали, что если бы немцы взяли Москву, то сразу выступили бы и японцы. Поэтому армия была в постоянной боевой готовности.
Ночью по тревоге мы поднимались, брали оружие и строем бежали на границу, это километров 8–10, занимали места в траншеях. Единственное, нам не давали боевые патроны. Все остальное снаряжение было готово для боя, но боевые патроны в коробках в стороне держали. Потому что боялись, что кто-то случайно выстрелит, будет провокация. Так вот до рассвета на границе сидим, потом обратно в казарму, там уже завтракаем, готовимся, занятия продолжаются. В феврале 1942 года меня направили в Хабаровск в пулеметно-минометное училище, которое я окончил в сентябре 1942 года.
— После училища сразу на фронт попали?
— Нет, не сразу. Когда мы закончили училище, нам присвоили звания. Тогда еще погон не было, были "кубики", я получил лейтенантский кубик. Нас хорошо одели, выдали новую форму: галифе и гимнастерку из сукна, кожаные сапоги. И откомандировали в Сибирский военный округ, город Бердск, где формировались маршевые роты, а затем в Кемеровское училище на курсы совершенствования командного состава. Говорили: "Отправляем на фронт лучших. Кто хорошо учится, кто дисциплинирован, кто не имеет замечаний — тот идет на фронт". Но часто получалось наоборот. Если "подгульнул", еще что-то — это как раз было поводом на фронт отправить. В сентябре 1943 года после окончания курсов нас, большую группу офицеров, погрузили в эшелон, следовавший на 1-й Украинский фронт. Так я оказался на фронте.
— Вы так много всего повидали на войне. Освобождали Освенцим. Что было самым страшным?
— Дети. Дети войны на освобожденных станциях. Никогда не забуду — изможденные, исхудавшие, голодные. Совсем крошки в каких-то рваных телогрейках со взрослого плеча, которые чуть не по земле волочатся... Несмотря на холодную осеннюю погоду, они стояли босые. Мы старались их подкормить — сухари, ломоть хлеба, кусочек сахара... Отдавали белье, одежду, даже портянки — все, что было в запасе.
— А первый бой?
— Да, конечно, мой первый бой под Житомиром. Помню, нас ночью вывели на исходные позиции, чтобы утром по сигналу идти в наступление. Мы вышли, залегли. На снегу, на морозе, я в таком монгольском полушубке был. А утром ракета, и мы двинулись. Выбили немцев из окопов, из поселка, который там виднелся, видели, как они в белье выбегают. Врасплох застали. Через какое-то время вроде бы все затихло. А они бросили десятка два танков, совершенно неожиданно для нас. А за танками уже идет цепью пехота, как обычно. У меня пулеметы "Максим" в подразделении, пулеметчики начали вести огонь, отстреливаться.
Нас, видимо, засекли, и из танка уже сделали первый выстрел пристрелочный по нашему пулемету. Мы смотрим: вот танк идет, идет — прямо вот так вот на нас. Нас учили в училище, что делать: брать пулемет, класть его на дно траншеи, самим ложиться и танки пропускать. А пехоту отсекать от танков. Я командир, на меня мои солдаты смотрят — что делать? Назад бежать нельзя, это уже дезертирство, только тут какие-то меры принимать.
Но траншея очень узкая была, пулемет не уложишь. Вот тут, как говорится, сжалось все. И вдруг видим, этот самый танк шел-шел и завалился. Одной стороной завалился на бок. Там же были эти самые землянки у немцев, и вот он в такую землянку въехал и боком так повернулся. Вот это был такой первый страшный момент. Дальше привыкал уже. Тот бой первый был, я только начинал войну. А дальше уже вся война из таких вот моментов была.
— Вы попали на войну, когда бои уже шли за освобождение Украины. Там много было бандеровцев?
— Первое время мы мало что знали о бандеровцах. Как раз правобережье освободили и начали призывать в армию тех, кто жил по эту сторону Днепра. Поэтому в наших подразделениях много было украинцев. Когда я принимал такой взвод, мне тоже пополнение пришло из этих новобранцев, в основном это были крестьянские ребята, крепкие, здоровые. Мне 19 только исполнилось, а они уже мужики под 40 лет, в отцы годятся. Как командовать? У меня во взводе целое хозяйство — лошади, пулеметы, повозки.
Приходишь и говоришь: "Петро, надо..." "Да не волнуйтесь, товарищ командир, все будет сделано. Да знаю я, что надо, — отвечает. — Мы разжичили (как это они говорят: раздобыли) деготь, повозку смажем". С таким хозяйским, крестьянским подходом. Так начиналась моя война. А бандеровцы были, когда мы уже в западную часть Украины вошли. Сначала мы Житомир освободили, за Житомиром была Шепетовка, Шепетовку прошли, потом освободили Львов, а вот уже после Львова там уже действовали бандеровцы. Львов и вся часть приграничная к полякам была территорией бандеровцев.
У нас тогда был приказ: в избах меньше пяти человек не останавливаться, обязательно выставлять караулы, по улицам меньше пяти человек не ходить, быть настороже. Потому что были нападения на одиночек. Тогда против нас действовала "знаменитая дивизия" "Галичина" СС. Они бой не приняли, а разбежались по лесам, по окрестностям, по домам. Поэтому нам из "Смерша" было указание: когда заходите в дом и видите, сидит мужчина, сразу обращайте внимание на стрижку, на одежду, на все детали. И по ним уже можете определить, кто это — действительно ли хозяин дома.
А бандеровцы маскировались — дети на руках, женщина рядом. Нам приходилось и под матрасы заглядывать, и в хлеву искать. И вот смотришь, а там сапоги или еще что из одежды немецкой. Народ крестьянский, жалко сапоги выбрасывать. Вплоть до того даже приходилось: "А ну-ка разденься, а ну-ка рубашку расстегни". А там белье-то немецкое. А немецкое белье от нашего здорово отличалось. Оно такое сетчатое. На нашем участке был смертельно ранен [Николай] Ватутин, командующий фронтом. Он проезжал из штаба фронта в какую-то воинскую часть. Потом прошел слух, что бандеровцы устроили засаду и подстрелили нашего командира.
К местным мы привыкли обращаться: "Бабушка, мамаша". Уже в бандеровском районе подхожу к дому, там женщина на крыльце. Я говорю: "Мамаша, попить воды у вас можно?" Она так зыркнула: "Дьявол тебе мамаша! Вот тебе ведро, а вон — колодец". Такая первая встреча была. Но в этом же селе, в котором мы остановились, это уже под Тернополем, хозяин дома звал меня: "Лейтенант, сходи в костел, послушай, что ксендз говорит". Я отвечаю: "Да с какой стати я пойду?" "Нет, — настаивает. — Сходи". Я привел себя немножко в порядок. И когда пошел, он останавливает: "Слушай, что ж у тебя такие сапоги? Ты впереди помыл их, а сзади у тебя глина". Почистил меня. И действительно: ксендз в этих еще бандеровских районах призывал прихожан относиться к нам благожелательно, говорил, что пришли освободители, что война для местных закончилась. Я был очень удивлен тогда. Так что трудно сказать, как относились. По-разному.
— Уже после войны вы бывали на Украине?
— Да. В нашей 60-й армии много украинцев было. Когда война закончилась, образовался Совет ветеранов 60-й армии на Украине. И у нас здесь тоже был образован Совет ветеранов 60-й армии. Мы часто получали поздравления, приглашения, обменивались новостями. Я получил приглашение приехать на Украину, когда уже перестройка началась. На Украине уже шла агитация, действовал этот самый их знаменитый "Рух" (политическая партия, основанная в 1989 году — прим. ТАСС). Но к нам было отношение хорошее, даже очень хорошее. В самом Житомире работал музей, посвященный нашей 322-й стрелковой дивизии, с нашими фотографиями, картами дивизии, другими документами. Мы выступали перед школьниками, делились воспоминаниями.
А недалеко от Житомира есть такое местечко — село Кохановка, мы там очень долго вели бои. То мы берем эту деревню, то немцы нас выгоняют. Из рук в руки эта деревня переходила несколько раз. И вот мы, трое офицеров, которые воевали в этой Кохановке, решили туда съездить. Идем — вспоминаем: "Вот в этом погребе мы прятались, а в этот погреб хозяин даже корову затащил". А нас уже везде в домах готовились встретить. Проходишь мимо дома, а хозяйка: "Да заходьте на хвилиночку, да заходьте!" Заходишь, стол накрыт, такая вот бутыль: "Да пожалуйста, да пригубите!" И вот мы так от дома к дому... Я еще, помню, ребятам говорю: "Если мы еще куда-то на пару хвилиночек зайдем, то уже домой поползем на бровях". Хозяйки обижались: "Да шо ж вы там были, а ко мне не зашли!"
По просьбе жителей села я помог установить памятник погибшим советским воинам. Там были большие людские потери. И я через местные власти, через райком партии добился, чтобы поставили хороший памятник. Нас трое было командиров, в честь нас там посадили три березки. Потом мне присылали фотографии, березки уже огромные такие. Я помог местной школе организовать экскурсию в Москву. И даже в западных, бандеровских районах после войны нас принимали хорошо, никаких выпадов. Нам казалось, что это искренне. Ко мне обращались из этих районов — мол, вот мы музей открываем, не могли бы вы рассказать о том, как шло освобождение нашей деревни, нашего поселка. Все было настроено на дружбу и нормальные отношения.
— Сейчас это даже странно звучит. Почему неонацизм приобрел такой размах на Украине?
— Я сам тоже все думал, как это могло произойти? Я вспоминаю людей с Украины и их былое отношение. У меня есть целая пачка писем оттуда — и ребята писали мне, и взрослые. Все время у нас шла дружеская переписка. Наверное, было какое-то упущение в 1990-е годы, недоработка нашей власти с развалом СССР. Видимо, нашему руководству, [первому президенту РФ Борису] Ельцину, всем, кто тогда у власти был, надо было сразу обращать на это внимание, а получилось — ушла и ушла (Украина из состава СССР — прим. ТАСС). Как говорят, "баба с возу, кобыле легче". Не занимались. А эту нишу сразу заняли американцы. Они уже там начали работать, начали вести пропаганду, подогревать этих самых западных украинцев.
А подогревать там было кого и за что. Вероятно, когда наши присоединили западные части Украины, не надо было торопиться нажимать на создание колхозов. Потому что люди там вели хозяйства самостоятельные, были довольно богатые по сравнению с другой частью Украины. Колхозы им ничего не дали. Может быть, явилось обидой, что их приравняли [к восточным украинцам], потому что они считали себя более, так сказать, высокой категорией. Видимо, и у руководства Украины, у [экс-президента Украины Леонида] Кравчука и тех, кто его окружал, был такой же настрой. В 1990-е годы были не центростремительные силы, а центробежные. Но, естественно, там работали и немцы, и английские, американские службы. Пока мы, так сказать, бросили их, те работали там, шла эффективная пропагандистская работа.
— Было же такое, что в 1950-е годы Хрущев объявил амнистию бандеровцам?
— Да. Смотрели, проверяли, на ком не было крови. Потому что были и "активисты", которые творили произвол, но было много и таких, которые только числились в бандеровцах, но не были замешаны в кровавых делах. Первая такая амнистия была при Сталине. А потом уже была амнистия Хрущева в 1955 году, которую историки и политики считают большой ошибкой. Большая часть бывших бандеровцев не раскаялась и не смирилась, "перекрашивались, устраивались в партийные и хозяйственные органы". При Хрущеве Украина начала сильно отдаляться от нас. Последствия всего этого мы видим сейчас.
— Какие книги вы бы посоветовали прочитать и какие фильмы посмотреть, которые достоверно рассказывают о событиях войны?
— В первую очередь я бы посоветовал прочитать трехтомник "Отечественная военная история" под редакцией Министерства обороны РФ, это настоящая достоверная летопись войны. А также книги Вадима Кожинова и Сергея Кара-Мурзы, непредвзятых авторов, стремящихся объективно осветить и наше прошлое, и настоящее. И конечно, произведения писателей — Михаила Шолохова, Александра Фадеева, Юрия Бондарева, Валентина Распутина.
— Современные фильмы о войне вы смотрели? Как к ним относитесь?
— В год 60-летия Победы Академия ТВ удостоила награды сериал "Штрафбат". Этот фильм, конечно, клевета на армию, клевета на нас. Такие вещи, конечно, выпускать недопустимо. Тогда же автор книги "Штрафбат" Володарский так сказал о цели своего "творения": "Хотел, чтобы молодые ребята узнали, как подыхали их деды". Пошла цепочка таких фильмов, где показывают не войну как таковую, а массовую гибель наших людей. Началась такая эпопея подготовки фильмов на продажу, как товар для Запада. Вот смотрите, как там воевали. Парадокс.
Осталась советская кинематография. Правдиво о войне — это фильм [Юрия] Озерова, большая эпопея, "Освобождение". Вот здесь я узнаю и себя, и многие вещи, которые были. В учебных заведениях на уроках истории надо бы показывать документальный фильм 1965 года "Обыкновенный фашизм" Михаила Ромма, отснятый фронтовыми операторами. Страшная предостерегающая правда.
— Вы говорили, что получаете много писем и от взрослых, и от детей. Прочтете для нас?
— Несколько лет назад была акция "Письма фронтовикам", мне поступила почти сотня писем от ребят и взрослых. В основном это письма благодарности за жизнь и за мир. Вот девочка 12 лет пишет: "…Для нас, детей, вы — легенды, спасибо, что подарили нам будущее". Видите как. Или мальчик поздравляет и пишет: "Спасибо вам, что я есть. Спасибо вам за то, что у меня есть свой родной язык, своя Родина". Он понимает: не было бы Победы, не было бы ничего. Эти письма, конечно, очень трогательные, волнительные, особенно от детишек.
— И из-за границы шлют письма?
— Да, и из-за границы тоже присылали добрые письма со словами благодарности. Много писали и в журнале Der Spiegel, и в газете Il Messaggero, много других публикаций, воспоминаний. Специально приезжала группа телевизионщиков из Голландии, снимали фильм об Освенциме. Также принимал участие в съемках документальных фильмов, посвященных освобождению Украины, Польши, Чехословакии. Они демонстрировались по телевидению.
— Вы после войны долго работали в атомной отрасли. Гордитесь достижениями России в этой сфере?
— Еще бы! Конечно. Я себя считаю участником этого действия, участником этих событий. Поэтому действительно горжусь. В 1946 году я был демобилизован из армии, ушел в запас, приехал в Москву. Мне надо было где-то устраиваться работать, а у меня образования среднего даже не было еще. (После войны Иван Мартынушкин экстерном закончил среднюю школу и получил два высших образования — в МИФИ и Институте иностранных языков — прим. ТАСС). И вот меня порекомендовали в одну строительную организацию, позже я стал работать в секретариате Первого Главного управления при СМ СССР. Позже узнал, что на эту организацию была возложена координация всех работ по созданию атомной бомбы.
Тогда начальником ПГУ был назначен народный комиссар боеприпасов Борис Львович Ванников. Научным руководителем атомного проекта стал академик Игорь Васильевич Курчатов. В разное время я работал с такими великими людьми, как Первухин (одновременно занимавший пост министра химической промышленности), Завинягин (заместитель министра МВД), Малышев, руководивший во время войны всей танковой промышленностью. Все они крупные хозяйственные деятели ВПК.
К сожалению, этих людей очень мало показывают. Еще говорят о Курчатове. А кто хозяйственники, которые непосредственно руководили колоссальным, огромным строительством? Мне кажется, что здесь пробел. Я видел этих людей в работе, наблюдал за ними, видел, с какой ответственностью, с каким напряжением нечеловеческих сил они работали сутками. Это команда хозяйственных руководителей, которые всю эту отрасль держали, как говорится, в ежовых рукавицах. Кстати, последние современные фильмы на эту тему — "Бомба", "Атом" — разочаровали, хотелось бы увидеть более точное и уважительное отношение к их героям.
— Тогда же вы познакомились с лентой ТАСС?
— Мой начальник Ванников был членом ЦК партии. А все члены ЦК получали тассовские материалы — отпечатанные листки на ротапринте на серой бумаге. И вот мне в секретариат приносили пакеты с такими листками, и я должен был все их просмотреть и отобрать все то, что касается атомных дел: упоминание материалов — уран, свинец, ртуть, все компоненты, которые связаны с этой тематикой. Я все в отдельную папку складывал и передавал Ванникову. Эти материалы приходили читать все заместители Ванникова и некоторые другие сотрудники. На них еще была пометка: не подлежит оглашению.
— Курчатов в одном из своих последних публичных выступлений говорил об атомной бомбе и о том, что это оружие никогда не должно быть применено...
— Да, он как раз боролся за это. Известное высказывание Курчатова: "Атом должен быть рабочим, а не солдатом". У Игоря Васильевича была встреча с французским атомщиком Фредериком Жолио-Кюри (одна из ключевых фигур в международном движении за ядерное разоружение — прим. ТАСС). Тогда был еще Всемирный совет мира против распространения ядерного оружия. А теперь ядерное оружие как какое-то пугало. Сейчас постоянно говорят о применении атомной бомбы.
— А еще в Европе сначала отказываются от атомной энергетики, а теперь вновь хотят к ней возвращаться...
— Эти вопросы слишком политизированы, и пусть в них разбираются профессионалы. А я считаю, что для нас это дополнительный заработок.
— Потому что лучше нас никто АЭС не строит?
— Да. Я, например, рад тому, что есть такие заказы. Лучше торговать и строить, чем воевать. А Германия сначала отказалась от атомных станций, потому что надеялась, что у них и так все в порядке с энергией, что они проживут где-то на нефти, где-то на газе, где-то на ветре. И поначалу все было хорошо, а потом они, по-видимому, поняли, что так не проживешь.
— Иван Степанович, не могу не спросить: в чем секрет вашего активного долголетия, бодрости и жизненной энергии?
— Моя семья, дети, внуки, правнуки. Активная жизнь и востребованность дают активное долголетие. Я все время в работе. Меня постоянно приглашают выступать в школах, институтах, по телевидению, в музее на Поклонной горе. Даю многочисленные интервью российским и зарубежным журналистам. Российский Еврейский Конгресс поддерживает со мной связь. Я у них там выступаю тоже. Много читаю разной литературы. И ту литературу, которая мне не нравится, как я для себя говорю, вражескую, стараюсь тоже анализировать. Некоторая настороженность по поводу судьбы нашей страны у меня все-таки возникает, поэтому стараюсь по мере сил и возможностей рассказывать о Великой Победе и бороться с фальсификацией исторической правды.