Вера складывала белье на диване и пыталась не смотреть на телефон. Машинка только что отжала последний цикл, наволочки были еще теплые, и от них шел чистый, почти гостиничный запах порошка.
Кира сидела за столом у окна, грызла колпачок ручки и решала математику На кухне остывала кастрюля с картошкой, в ванной капал кран, который Вера уже третью неделю собиралась вызвать починить, да все тянула. В квартире было тихо, по-настоящему тихо, без чужих шагов, без мужского кашля из комнаты, без телевизора, который бубнит с утра не потому, что кто-то смотрит, а потому, что так человеку легче лежать.
Телефон все-таки зазвонил.
Она взяла его не сразу. На экране высветилось: Тамара Ивановна. Вера коротко выдохнула, как перед холодной водой, и ответила:
– Да.
Голос у бывшей свекрови был не тревожный и не жалобный. Злой, уставший и уверенный. Будто Вера не трубку подняла, а дверь слишком долго не открывала.
– Вера, хватит уже упрямиться. Пусти Сережу обратно домой. Он с этой своей Ларисой расстался, ему сейчас тяжело.
Вера машинально поправила стопку полотенец, хотя та и так лежала ровно. Потом села на край дивана, не выпуская из рук детскую футболку с выцветшим принтом.
– Куда обратно?
– Домой. К вам. Хватит характер показывать, правда. Мужик и так намучился.
Кира оторвалась от тетради и посмотрела на мать. Не спросила ничего, просто посмотрела. Этого хватило.
– Тамара Ивановна, вы сейчас серьезно? - тихо спросила Вера.
– А что тут несерьезного? Не на улице же человеку ночевать. Все же свои. Что вы, как враги, честное слово.
Свои.
После развода Сергей сначала жил у приятеля, потом у матери. Потом, как говорили все вокруг с тем особым выражением, с каким взрослые обсуждают чужую глупость, связался с Ларисой.
Лариса была яркая, громкая, всегда в обтягивающем, с длинными ногтями, с компанией, с какими-то поездками на дачу к друзьям, с поздними возвращениями, с этой своей привычкой смеяться так, будто никто ей не указ.
Тамара Ивановна ее возненавидела сразу, даже когда еще делала вид, что просто насторожена. А Вера Ларису почти не знала. Видела один раз у торгового центра: Сергей тащил пакеты, Лариса шла впереди в белых кроссовках и говорила по телефону. Тогда Вера почему-то запомнила не саму женщину, а Сергея с пакетами. Он рядом с ней выглядел не новым и счастливым, а временно пристроенным.
– А почему ко мне? - спросила Вера.
На том конце раздраженно цокнули языком.
– Ну а к кому еще? Ты же нормальная.
И все.
Нормальная.
Вера посмотрела на сушилку с бельем, на Кирину школьную форму на спинке стула, на чек из продуктового, который торчал из кармана ее сумки, и почувствовала, как у нее медленно поднимается ярость. Не резкая, не с криком. Та самая, от которой сначала холодеют руки.
Нормальная это которая не устраивает сцен, когда муж в третий раз за год увольняется, потому что там были не его люди.
Нормальная это которая идет на вторую работу перед Новым годом, потому что ребенку нужен зимний комбинезон, а мужу в этот момент важно не давить и дать найти себя. Нормальная это которая молча вытаскивает из карманов его куртки мятые чеки, окурки и чужие визитки, стирает рубашки и делает вид, что верит: со следующего месяца он точно начнет приносить деньги и обеспечивать семью.
Нормальная. Удобная. Та, у которой можно переждать.
– Тамара Ивановна, у меня своя жизнь, мы развелись, - сказала Вера.
– Да какая у тебя жизнь, Вера. Работа и дом. Я же не прошу его тебе на шею вешать навсегда. Пусть поживет, придет в себя.
– А у себя он где?
– Что значит где? С Ларисой там кошмар был, не дом, а проходной двор. Музыка, дым, друзья до ночи. Он с ней намучился.
Веру пробило почти смехом. Намучился. Значит, там, где женщина не хотела варить суп и спрашивать, поел ли он, это называлось намучился. А там, где она это делала годами, это как называлось? Семья?
– И что теперь? - спросила Вера. - Мне его на передержку взять?
– Не передергивай. Я с тобой по-хорошему.
– По-хорошему это спросить. А вы требуете и в таком тоне!
– Потому что ты начинаешь ломаться на пустом месте.
Кира шумно отодвинула стул и ушла на кухню за водой. Вера знала этот ее уход. Когда Кира была маленькая, она так уходила, если родители начинали ссориться при ней. Не убегала. Просто становилась очень занятой в другом углу квартиры.
– Хватит, - сказала Вера. - Нет.
– Из-за своей гордости ты ребенка без отца оставляешь.
– Не надо про ребенка.
– Почему не надо? Кира его дочь. Ей отец нужен.
Вера встала и подошла к окну. Во дворе кто-то парковался криво, потом сдавал назад, мигал фарами. У всех свои ужины, свои тапки, свои разговоры на кухнях. И только у нее снова пытаются подсунуть взрослого мужика, как забытый чемодан.
– Ей отец нужен, а не человек, которого надо содержать, - сказала Вера.
– Господи, как ты заговорила. Прямо счетная машина, а не женщина. Никакой жалости.
– А у вас ко мне есть жалость?
Тамара Ивановна замолчала на секунду. Потом заговорила тише, но еще злее:
– Я всегда говорила, что ты умная. Но не думала, что ты такая черствая.
– А я всегда думала, что вы хоть раз скажете ему: Сережа, разберись сам.
– Он мужчина, ему сейчас тяжело.
– Он мужчина. Вот именно.
– Значит, не пустишь?
– Нет, конечно.
– Ну смотри. Потом не говори, что не знала, как люди ломаются.
И отключилась.
Вера так и стояла у окна с телефоном в руке. Кира вернулась с кружкой воды, поставила ее на стол и спросила:
– Бабушка?
– Да.
– Папа опять кому-то мешает жить?
Вера усмехнулась против воли.
– Примерно так.
Кира сделала глоток и посмотрела на нее серьезно, без подростковых кривляний.
– И ты должна его спасать?
– По их мысли, да.
– Потому что ты нормальная?
Это слово прозвучало уже по-другому. Сухо. Очень точно.
– Потому что я когда-то на это соглашалась, - сказала Вера.
Кира кивнула, как будто пазл встал на место.
– Мам, ты же его не пустишь?
Вера провела рукой по лицу.
– Не знаю.
И тут же разозлилась на себя за это. Потому что что значит не знаю? Потому что где-то под злостью уже шевелилась старая привычка. Жалость, которую она столько раз принимала за любовь, за женскую мудрость, за умение сохранить семью. Жалость была липкая, некрасивая. Она не говорила красивыми словами. Она говорила так: ну а вдруг правда ему плохо; ну а если Кира потом упрекнет; ну а если он и правда изменился; ну а куда ему сейчас.
***
На следующий день Сергей пришел сам.
Без звонка. В полседьмого вечера, когда Вера только вернулась с работы и еще даже не успела снять пальто. В одной руке у нее был пакет из магазина, в другой связка ключей, которая всегда норовила выскользнуть. Звонок прозвенел два раза подряд. Нетерпеливо, по-хозяйски.
Она даже к глазку не подошла сразу. И так было понятно.
Сергей стоял на площадке с пакетом из супермаркета. Из пакета торчали батон, минералка и коробка дешевого печенья. Куртка на нем была мятая, ворот свитера растянут, лицо осунувшееся. Но не так, как у человека после беды. Так, как у человека, которого неудобно поставили в жизнь, а он считает, что это временно и сейчас его вернут на прежнее место.
– Привет, - сказал он.
– Привет.
– Можно войти?
– Нет.
Он коротко усмехнулся, будто она сказала что-то детское.
– Вер, ну не начинай. На лестнице, что ли, разговаривать?
– А почему нет? Разговор же серьезный.
Сергей переступил с ноги на ногу. На площадке пахло кошачьим лотком и жареным луком от соседей снизу. Кто-то открыл форточку, потянуло сигаретным дымом.
– Я соскучился, - сказал он.
Вера посмотрела на его пакет.
– По кому?
– По вам. По дому. По нормальной жизни.
Вот эта нормальная жизнь прозвучала почти так же, как вчерашняя нормальная у Тамары Ивановны. В той же системе координат. Не жизнь, где он что-то будет делать. А жизнь, в которую его можно положить, как уставшего человека на чистое постельное.
– А Лариса что? - спросила Вера.
Он махнул рукой.
– Да не надо про нее. Ошибка. Я сразу чувствовал, что это не мое.
– Но жил же с ней.
– Жил. Потому что после развода у меня крыша поехала. Хотелось чего-то другого. Я ошибся.
Он сказал это быстро и ловко, как рассказывают про чужую плохую покупку. Не про человека, с которым прожил, а про неудачный пылесос.
– И теперь ты решил вернуться? - спросила Вера.
– Я решил попробовать все исправить.
– Как именно?
Он заморгал.
– В смысле?
– В прямом. Работать где будешь? Платить как будешь? С дочерью как жить будешь? Ты хоть что-то продумал, кроме того, что тебе негде жить?
Сергей сразу помрачнел.
– Ты, как всегда, с порога про деньги.
– Нет, я с порога про реальную жизнь, Сереж.
– Вот именно. У тебя жизнь это платежки и чеки.
– Потому что их кто-то должен оплачивать.
Он вздохнул, отвел глаза, потом снова поднял и включил то самое лицо, которое Вера знала слишком хорошо. Усталое, почти виноватое, с мягкой складкой между бровей. Лицо человека, которому надо дать шанс, потому что он и так уже наказан судьбой.
– Вер, я правда устал. Я не мальчик уже. Эти качели, эти выяснения, этот дурдом. Я хочу спокойно. Я хочу домой.
***
И тут ее вдруг обожгло не его вранье даже, а привычность этой интонации. Точно так же он говорил, когда два месяца сидел без работы, а она на восьмом месяце беременности ездила на маршрутке через весь город. Точно так же он говорил, когда занимал у ее сестры и просил пока не напоминать. Точно так же он говорил, когда Кира лежала с температурой, а он уехал помогать другу с машиной и вернулся ночью с запахом пива.
Я устал. Мне тяжело. Я хочу спокойной жизни.
– А что именно ты любишь? - спросила Вера. - Меня или то, что у меня дома чисто, еда в холодильнике и за квартиру плачу я, а не ты?
Сергей отшатнулся, будто его толкнули.
– Ты сейчас специально, да?
– Я сейчас спрашиваю.
– Ты унижаешь меня.
– Нет. Я называю вещи как есть.
– У тебя всегда все сводится к одному. Поесть, заплатить, купить. Как будто я только за этим и жил.
– А за чем еще?
Он вдруг разозлился.
– Да пошла ты. С тобой невозможно по-человечески. Сразу как на допросе.
– Потому что по-человечески с тобой уже было. И я помню, чем кончилось.
Из комнаты вышла Кира. Она стояла в дверях в домашней футболке и в носках, смотрела на отца спокойно, почти изучающе.
– Привет, пап.
– Привет, Кир, - сразу смягчился Сергей. - Ты как?
– Нормально. Ты к нам пришел?
– Ну да. Хотел увидеть вас.
Кира кивнула.
– Обратно к нам или обратно чтобы было как раньше удобно?
Сергей даже не сразу ответил.
– Ты что такое говоришь?
– То, что спрашиваю.
– Это мать тебя так настроила?
Кира дернула плечом.
– Не надо меня настраивать. Я помню.
– Что ты помнишь? - уже раздраженно спросил он.
– Как ты жил здесь. Как мама после работы еще в магазин ходила, а ты уставал. Как я просила тебя прийти на выступление, а ты проспал. Как ты говорил, что скоро наладится.
– Хватит, - резко сказал Сергей.
Вера почувствовала, как у нее перехватило дыхание. Не от скандала. От стыда. От того, что ребенок говорит это вслух за нее. То, что сама Вера раньше мяла, сглаживала, объясняла, чтобы не делать дома совсем уж позорно.
– Иди в комнату, - сказала она Кире.
– Нет, - ответила Кира. - Я дома.
Сергей зло усмехнулся.
– Отлично. Молодцы. Все против меня.
– Не все против тебя, - сказал Вера. - Просто никто больше не хочет делать вид, что у тебя просто сложный период.
Он посмотрел на нее долгим тяжелым взглядом.
– Я думал, ты умнее.
– А я думала, ты не придешь опять с пустыми руками.
Он поднял пакет.
– Вообще-то я не с пустыми.
– Батон и печенье? Спасибо. Очень меняет дело.
Сергей покраснел.
– Ты специально издеваешься?
– Нет. Это просто факт, Сереж.
Он резко втянул воздух, будто собирался сказать что-то по-настоящему злое, но сдержался. Посмотрел на Киру, на Веру, на дверь за их спинами.
– Ладно. Я понял.
– Хорошо, - сказала Вера.
– Ничего ты не поняла. Ты всегда только про себя.
– Неправда, - сказала Кира. - Поэтому ты и пришел.
Он бросил на дочь такой взгляд, в котором было больше растерянности, чем злости. С ребенком его старые ходы не работали. Нельзя было сказать ей: ты не понимаешь взрослых сложностей. Она как раз слишком хорошо помнила взрослые сложности, когда они ложились на кухонный стол чеками, просрочками и маминым лицом в конце месяца.
Сергей развернулся и пошел вниз по лестнице. На втором пролете остановился.
– Потом не жалуйтесь.
– На что? - спросила Вера.
Он не ответил.
Когда дверь закрылась, Кира села на пуфик в прихожей и вдруг потерла ладонями колени, как будто замерзла.
– Чай будешь? - спросила Вера.
– Буду.
На кухне они молчали. Вера резала хлеб, Кира мешала ложкой чай, хотя сахар давно растворился. С улицы доносился детский визг, кто-то гонял мяч под окнами. Обычный двор, обычный вечер. Но в квартире как будто все еще стоял Сергей. Его обида, его ожидание, что ему сейчас уступят.
Вера поймала себя на том, что смотрит на диван в зале, как на опасное место. Именно там он когда-то лежал чаще всего. На боку, с телефоном в руке, в футболке, которую пора было выбросить еще прошлым летом. И говорил:
– Я думаю.
О чем он думал, Вера так и не узнала. Зато очень хорошо помнила, как сама в это время гладила Кирину форму, считала, хватит ли до зарплаты, и делала вид, что все не так плохо.
***
Телефон зазвонил в десятом часу. Тамара Ивановна.
Вера ответила сразу, чтобы не слушать этот звонок долго.
– Да.
– Ну что ты устроила? - начала свекровь. - Он от тебя вышел как с кладбища. У него даже давление поднялось. Ты вообще нормальный человек?
– А он вам уже пожаловался?
– А как ты хотела? Мать я ему или кто?
– А я ему кто?
– Ты бывшая жена, с которой у него ребенок. Не последний человек.
– Очень удобно звучит.
– Да что у тебя все удобство да удобство. Неужели тебе жалко? Ночует черт знает где.
– А у вас он почему не ночует?
Тамара Ивановна замолчала на долю секунды. Совсем чуть-чуть. Но Вера это услышала.
– Потому что у меня сил нет, - зло сказала она. - Мы с ним тут поубиваем друг друга. Он лежит, вздыхает, огрызается. Я что, молодая? У меня своя жизнь, свои нервы.
Вот тут Вера даже села. Табурет скрипнул под ней.
У меня своя жизнь.
Значит, у Тамары Ивановны жизнь своя. У Ларисы жизнь своя. У всех своя. И только у Веры, видимо, до сих пор должен быть свободный угол, кастрюля супа и способность терпеть дольше других.
– Понятно, - сказала она.
– Что тебе понятно?
– Все.
– Да ничего тебе не понятно. Человеку плохо.
– Вам не его плохо мешает. Вам мешает, что его некуда пристроить.
– Как ты разговариваешь.
– Нормально. Как есть.
– Да что ты заладила. Пристроить, пристроить. Это твой муж был вообще-то.
– Был.
– И отец твоего ребенка.
– Отец это не тот, кто приходит, когда его в другом месте больше не держат.
– Вера, ну не будь дурой. Все мужики такие. Где-то ошибся, где-то сорвался. Надо быть мудрее.
Вот это Вера слышала всю жизнь. Надо быть мудрее. Уступи. Не дави. Не сейчас. Потом. Он у тебя слабый на характер. Он не умеет с деньгами. Он ранимый. Он ищет себя. Все эти слова всегда значили одно и то же: тащи.
– Мудрее это опять его кормить? - спросила она. - Или стирать ему? Или слушать, как он устал?
– Да не перегибай ты.
– Я как раз больше не перегибаю. Хватит.
– Бессердечная ты стала.
– Может быть.
– Вот и живи потом со своим черствым сердцем.
– Живу.
– Кира вырастет, с ней так же поступят, вот тогда поймешь.
– Не трогайте Киру.
– А что Кира? Девочка без отца.
– Девочка, которая слишком хорошо знает, что такое отец на диване.
Тамара Ивановна шумно выдохнула в трубку.
– Я с тобой больше не могу разговаривать. Ты как камень.
– И не надо.
– Значит, все?
– Все.
И Вера положила трубку.
Через несколько минут пришло сообщение от Сергея: Ты всех против меня настроила. Даже мать уже не может меня видеть. Спасибо.
Вера прочитала и показала Кире.
Та фыркнула:
– Даже мать уже не может. Красиво.
– Не ерничай.
– А что мне еще делать?
Кира сидела на полу в комнате и распарывала старую джинсовку, чтобы нашить на нее какой-то новый кружевной декор. Вера не очень понимала этот подростковый ремонт одежды, но молчала. Пусть хоть так.
– Мам, - сказала Кира, не поднимая головы. - Ты бы его пустила, если бы я была маленькая?
Вера долго молчала.
– Да, - сказала она. - Скорее всего, да.
– Почему?
Она подошла к окну, поправила занавеску. За окном в окне напротив женщина поливала цветы на подоконнике.
– Потому что тогда мне все время казалось, что я должна. Что хорошая жена помогает. Что ребенку нужен отец дома, даже если он просто дома.
Кира медленно кивнула.
– А сейчас?
– Сейчас я хотя бы помню все до конца.
Кира подняла на нее глаза.
– Я тоже, мам.
***
Ночью Сергей позвонил сам. Вера сначала не взяла. Он позвонил еще. И еще. На четвертый она ответила, выйдя в коридор.
– Что?
Голос у него был злой и уставший. Не пьяный, но на грани.
– Ты довольна?
– Чем?
– Всем этим. Лариса вещи выставила, мать пилит, ты дверь закрыла. Отлично. Все красиво.
– А я тут при чем?
– Ты всегда при чем. Ты умеешь сделать так, что человек совсем никому не нужен.
Вера прислонилась к стене.
– Я? Ты серьезно?
– С тобой я всегда чувствовал себя каким-то недоделанным.
– Потому что тебе было удобно быть недоделанным. За тебя доделывали.
– Опять ты.
– Да, опять я. Потому что иначе ты не слышишь.
Он пару секунд молчал, потом заговорил тише:
– Ну не у матери же мне опять жить.
И этого хватило.
Не про Киру. Не про Веру. Не про дом. Не про попытку исправить. Не у матери же.
– Вот и все, - сказала Вера.
– Что все?
– Ты не ко мне пришел. Ты пришел оттуда, где тебя больше не хотят обслуживать.
Он сразу вспыхнул:
– Совсем уже, да? У тебя на уме одна грязь.
– Нет. У меня на уме память.
– Ты все перекрутила.
– Нет. Ты сам сказал.
– Ты жестокая.
– А ты взрослый. Попробуй хотя бы раз пожить с этим как взрослый.
– Да пошла ты.
Он отключился.
Вера еще постояла в коридоре. Потом закрыла замок и задвинула внутреннюю щеколду. На кухне выпила полстакана воды, зашла к Кире. Та не спала, лежала лицом к стене.
– Он звонил? - спросила она.
– Да.
– Ты его не пустила?
– Нет.
Кира перевернулась на спину и уставилась в потолок.
– Хорошо.
Вера села на край кровати. На стуле висела школьная рубашка, на подоконнике стояла кружка с недопитым чаем, на полу валялся носок.
– У тебя родительское собрание в четверг? - спросила Вера, заметив листок из рюкзака.
– Да.
– Почему не сказала?
– Забыла.
Они помолчали.
– Мам.
– Что?
– Если он опять придет, ты дверь одна не открывай.
Вера посмотрела на дочь и вдруг почти улыбнулась. Устало, криво.
– Это ты меня сейчас охраняешь?
– А кто.
Утром все было по-прежнему тесно и буднично. Кира искала второй кроссовок, Вера жарила яйцо, одновременно собирая контейнер с обедом. Чайник свистнул, телефон молчал. За окном мусоровоз сдавал назад, пищал. Жизнь не стала легче за ночь, просто снова вошла в свои канавки.
– Мам, хлеб купи, - сказала Кира, застегивая куртку.
– Куплю.
– И не открывай ему.
– Не открою.
Кира уже вышла на площадку, потом вернулась, быстро обняла мать и сразу отпрянула, будто сама испугалась этого порыва.
– Пока.
– Иди, автобус уйдет.
Когда дверь за ней закрылась, Вера постояла в прихожей. Потом собрала со столика ключи, чек, Кирину сломанную заколку, убрала все в ящик.
Вернулась на кухню, открыла холодильник, переставила контейнер с котлетами подальше, за кастрюлю с супом. Не потому, что кто-то мог прийти и взять. Просто так. Как возвращают вещи на свое место после человека, который всегда жил как временный, а ел как свой.