В конце восьмидесятых, на изломе огромной эпохи, советский телевизор обрел странную, почти мистическую функцию. Он перестал быть просто ящиком с новостями, фильмами и концертами. В определённые часы он превращался в источник невидимой энергии, в своего рода домашний алтарь, способный «заряжать» воду. Это было время, когда на Центральном телевидении появился Аллан Чумак — человек с внешностью университетского профессора: очки, спокойный голос, интеллигентное лицо. И миллионы людей по всей стране, от Калининграда до Владивостока, совершали один и тот же ежевечерний ритуал.
На журнальном столике или подоконнике выстраивалась целая батарея: трёхлитровые банки с водой для всей семьи, стаканы для детей, кремы от радикулита, мази от головной боли, а особо смелые ставили даже зубную пасту. Экран загорался, и начиналось действо. Чумак не кричал с пеной у рта, не бил в бубен и не обещал мгновенного исцеления от всех болезней. Он просто садился перед камерой и молчал. Или почти молчал.
Самое гипнотическое было как раз в этой звенящей тишине. В ней не было пустоты — она была наполнена его плавными, выверенными движениями. Вот он медленно поднимает руки, словно ощупывая невидимый кокон энергии. Вот его ладони замирают над воображаемым сосудом, и зрителям казалось, что они видят, как от его пальцев исходит едва заметное свечение. Он мог долго и неотрывно смотреть в объектив камеры, и этот взгляд, казалось, проникал сквозь стекло кинескопа и экран самого телевизора прямо в комнату к зрителю. Это был не цирк, не шоу в привычном смысле. Это был сеанс молчаливой, камерной магии.
И в этой недосказанности, в этой визуальной скупости и заключалась главная сила формата. Чумаку не нужно было ничего доказывать. Он не давал инструкций по применению «заряженной» воды. Он лишь создавал условия для ритуала. Вся работа по «достраиванию» эффекта ложилась на плечи самого зрителя.
Человек сидел в своей гостиной, в привычной обстановке. За окном шумел город или гудел дачный ветерок. Рядом стояла обычная стеклянная банка с самой обычной водопроводной водой. Но теперь она была центром события. Зритель смотрел на плавные пассы на экране и одновременно наблюдал за неподвижной водой в своей банке. Он верил. Или, по крайней мере, очень хотел верить. Он прислушивался к себе: «Вроде бы спина ноет меньше... А вот сейчас по телу как будто тепло разлилось...». Этот эффект плацебо, усиленный коллективным опытом миллионов, был абсолютно реален для каждого отдельного человека.
Особенно мощно это работало потому, что ритуал был домашним. Не нужно было ехать к целителю через весь город, записываться в очередь и рассказывать о своих хворях чужому человеку. Не нужно было выходить из зоны комфорта. Магия пришла прямо в дом. Она была тихой, понятной и доступной. Достаточно было просто поставить банку рядом с телевизором и стать соучастником общего, необъяснимого действа.
А потом наступало утро. Человек просыпался и видел на столе ту самую банку. Вода в ней была всё той же H₂O — прозрачной и безвкусной. Но для него она уже была другой. Она была «заряженной». И когда он рассказывал коллегам или соседям: «А мне вроде помогло», — он говорил абсолютную правду. Потому что вера — это тоже лекарство, и в те годы телевизор оказался самым эффективным его дистрибьютором.