Парижское лето 1939 года выдалось душным и липким, словно сама атмосфера была пропитана предчувствием неотвратимой беды. Европа замерла в шаге от пропасти, но для толпы, собравшейся перед стенами тюрьмы Сен-Пьер в Версале утром 17 июня, грядущая мировая война была чем-то далёким и абстрактным. Их манило сюда другое событие — древний, почти ритуальный спектакль правосудия, публичная казнь.
В центре этого мрачного действа стоял Эжен Вейдман. Немецкий иммигрант, чья жизнь оборвалась бы в любом случае, но история запомнила его не за шесть загубленных жизней, а за ту роль, которую он невольно сыграл в финале целой эпохи. Для него это был путь в один конец, последняя прогулка под безжалостным солнцем к ожидающей его «вдовушке» — так с мрачной лаской французы называли гильотину.
Эшафот возвели наспех, деревянный помост, похожий на сцену для трагического театра. Вокруг него колыхалось живое, гудящее море человеческих тел. Это была не скорбная или торжественная публика. Это было сборище зевак, жаждущих хлеба и зрелищ самого низкого пошиба. Они толкались, смеялись, отпускали скабрезные шутки. Воздух звенел не от благоговейного ужаса, а от пьянящего азарта ярмарочного дня. Матери поднимали детей на плечи, чтобы те лучше видели. Мужчины заключали пари. Камеры репортёров слепили вспышками, превращая таинство смерти в бульварный репортаж.
И вот момент настал. Палач справился со своей работой быстро и профессионально. Тяжёлое лезвие со свистом рассекло воздух и плоть. Голова отделилась от тела. Но то, что произошло в следующую секунду, навсегда изменило лицо французского правосудия. Вместо гробовой тишины, которая должна была почтить момент перехода из жизни в смерть, раздался разнузданный рёв толпы. Этот звук был подобен вою стаи гиен над падалью. Люди, отталкивая жандармов, ринулись вперёд. Началась настоящая давка. Охрана с трудом сдерживала этот обезумевший поток. Истеричные женщины, мужчины с искажёнными лицами — все они стремились к одной цели. По рукам начали передавать окровавленные носовые платки, куски ткани, смоченные в крови только что казнённого преступника. Эти люди, эти «сувениры» были их трофеями, доказательством того, что они прикоснулись к чему-то запретному и настоящему. Смерть превратилась в низкопробное шоу, а человеческое достоинство было растоптано вместе с телом Вейдмана на пыльной земле.
Слухи об этом варварском пиршестве дошли до Елисейского дворца. Президент Альбер Лебрен, узнав о том, во что выродилось торжество закона, пришёл в неподдельную ярость. Он увидел в этом не просто нарушение порядка, а глубокий моральный распад общества, которое упивается чужой смертью. Казнь Вейдмана стала зеркалом, отразившим самые тёмные стороны человеческой натуры. И президент принял решение. Оно было молниеносным и бесповоротным. Декретом от той же недели публичные казни во Франции были запрещены. Отныне и впредь смертный приговор должен был приводиться в исполнение за закрытыми дверьми, во внутреннем дворе тюрьмы, в присутствии лишь горстки официальных лиц. Занавес опустился. Последнее публичное представление окончилось.
Так Эжен Вейдман вошёл в историю не как чудовище, а как последний актёр на сцене, чьё выступление оказалось настолько скандальным, что привело к отмене самого спектакля. Сама сцена простояла ещё десятилетия. Гильотина, эта безмолвная и неумолимая машина, продолжала свою работу в тишине тюремных дворов вплоть до 1977 года. Лишь спустя много лет, уже при президенте Франсуа Миттеране, Франция окончательно отказалась от узаконенного убийства, отменив смертную казнь в 1981 году. Кровь Вейдмана, собранная на грязные платки беснующейся толпы, в конечном счёте смыла вековую традицию публичных экзекуций, заставив нацию взглянуть на себя со стороны и ужаснуться увиденному.