Жанна нашла письмо в среду. Не то чтобы искала. Просто разбирала старый комод в спальне, тот самый, с отколотой ножкой, который Костя обещал починить ещё до свадьбы.
Конверт лежал между стопкой квитанций за 2019 год и инструкцией от мультиварки. Обычный белый конверт, без марки. Внутри, сложенный вчетверо, лист. Почерк Галины Петровны, крупный, с нажимом, буквы наклонены влево, как будто пишущая рука сопротивлялась каждому слову.
«Костенька, я всё обдумала. Квартиру после меня нужно оформить на тебя одного. Без неё. Ты понимаешь, о ком я.»
Жанна перечитала дважды. Потом сложила обратно, положила в конверт и убрала на место. Пальцы не дрожали. Они просто стали холодными, как если бы она подержала в руках что-то из морозилки.
С Галиной Петровной они познакомились семь лет назад, в апреле. Костя привёз её на дачу, где мать копала грядку под укроп. Земля была сырая, тяжёлая, пахла прелым деревом и чем-то кислым.
- Мам, это Жанна.
- Вижу.
Галина Петровна воткнула лопату в грядку и выпрямилась. Ростом она была метр пятьдесят восемь, но спину держала так, словно внутри неё стоял стальной прут. Загорелое лицо, глубокие морщины от носа к губам, тёмные глаза без ресниц. Она посмотрела на Жанну снизу вверх и ничего не сказала.
Костя засуетился, потащил сумки в дом. Жанна стояла у калитки.
- Помочь с грядкой?
- Справлюсь.
Потом, уже вечером, когда они ехали обратно, Костя сказал:
- Она нормальная. Просто привыкнуть должна.
Жанна кивнула. За окном мелькали берёзы, и Жанна считала столбы. Досчитала до сорока семи и перестала.
Привыкание затянулось на семь лет.
Галина Петровна приезжала каждое воскресенье. Ровно в одиннадцать. Не звонила заранее, потому что «к сыну мне звонить не нужно». Снимала ботинки у порога, надевала свои тапочки, которые хранила в пакете за вешалкой, и шла на кухню.
Первое, что она делала, проводила пальцем по плите. Без слов. Просто проводила, смотрела на палец и убирала руку.
- Костенька, ты обедал?
- Мам, мы завтракали час назад.
- Я спрашиваю про обед.
Жанна в эти моменты уходила в комнату. Брала телефон, листала ленту, не читая. Иногда открывала приложение с рецептами и закрывала. Иногда просто сидела и слушала, как за стеной Галина Петровна переставляет тарелки в сушилке, потому что «криво стоят, побьются».
Костя говорил: потерпи. Костя всегда говорил: потерпи. Он произносил это мягко, виновато, как человек, который знает, что виноват, но не знает, что с этим делать.
- Она одинокая, Жань. Отец умер девять лет назад. Я у неё один.
- Я понимаю.
- Правда понимаешь?
Жанна понимала. Она понимала всё: и одиночество, и тревогу, и привычку контролировать, потому что контроль заменяет чувство безопасности. Она понимала это головой. А телом чувствовала другое: кислый привкус во рту каждое воскресенье к половине одиннадцатого.
Квартира принадлежала Галине Петровне. Трёхкомнатная, на Первомайской, четвёртый этаж, без лифта. Галина Петровна получила её от завода в 1993 году, приватизировала в 1998-м. Костя был тогда подростком, в приватизацию не вошёл.
Когда они поженились, Галина Петровна сказала:
- Живите здесь. Мне на даче хорошо.
Сказала так, будто подарила. Но документов никаких не оформляла. И время от времени напоминала:
- Квартира моя, я просто разрешаю.
Жанна это слышала. Первый раз промолчала. Второй тоже. На третий Костя сам попытался:
- Мам, мы тут живём пять лет. Может, оформим дарственную?
Галина Петровна поставила чашку на стол. Чашка была с рисунком: васильки на белом фоне, отбитый край. Она всегда пила только из этой чашки.
- Зачем?
- Ну, чтоб порядок был.
- Порядок есть. Квартира моя, вы живёте. Какой ещё порядок нужен?
Костя посмотрел на Жанну. Жанна чистила апельсин. Кожура отходила длинной спиралью, и Жанна следила за ней, как будто от целостности спирали зависело что-то важное.
В мае Галина Петровна заболела. Не сильно: давление, головокружение, врач прописал таблетки и покой. Но она решила, что умирает.
- Костенька, приезжай. Мне плохо.
Он поехал на дачу и вернулся через два дня.
- Она хочет переехать к нам.
- Насовсем?
- Говорит, пока не полегчает.
Жанна открыла кран и подставила ладони под воду. Вода была ледяная. Она держала руки, пока пальцы не заныли.
- Хорошо.
Галина Петровна приехала в пятницу с двумя чемоданами и котом. Кота звали Барсик, ему было четырнадцать лет, он шипел на всех, кроме хозяйки, и писал мимо лотка.
Первую ночь Жанна не спала. Не из-за кота. Из-за звуков. Галина Петровна вставала в пять утра, шаркала по коридору, открывала холодильник, гремела кастрюлями. В шесть на кухне пахло варёной гречкой и валокордином.
- Доброе утро, Галина Петровна.
- Каша на плите. Только не пересоли, как ты обычно.
Жанна налила себе кофе. Кружка была горячей. Она обхватила её обеими руками и стояла так минуту, не отпивая.
Через две недели Галина Петровна перестала говорить «пока не полегчает».
Она переложила свои вещи из чемоданов в шкаф. Заняла полку в ванной. Поставила свою чашку с васильками в сушилку, на первое место.
Костя делал вид, что всё нормально.
- Ей же лучше рядом с нами. Мы присматриваем.
- Она здорова, Кость. Давление стабилизировалось месяц назад.
- Ну куда она одна на даче?
- Она там жила шесть лет.
- Жань.
Он произнёс это так, как произносил всегда: мягко, с вздохом, с невидимым «пожалуйста» в конце. И Жанна, как всегда, замолчала. Не потому что согласилась. А потому что устала объяснять то, чего он не хотел слышать.
Галина Петровна тем временем освоилась. По утрам она варила кашу и оставляла записки на холодильнике: «Молоко кончается», «Рыбу в морозилку», «Окно в спальне заклеить, дует». Записки были написаны тем же крупным почерком с нажимом.
Жанна снимала записки и выбрасывала. Молча. Каждый раз.
В июне случился разговор.
Галина Петровна сидела на кухне и разговаривала по телефону с подругой Валей. Жанна пришла с работы, разулась, поставила сумку. Услышала из кухни:
- Нет, Валь, квартира моя. Я им разрешаю жить. Но оформлять ничего не буду. Знаешь почему? Потому что если оформлю, она его выгонит и заберёт себе всё. Я таких видала.
Жанна остановилась в коридоре. Стояла, одна нога в тапке, другая босая. Линолеум был холодным.
- Она хитрая, Валь. Тихая такая, спокойная. А я-то вижу. Я сразу увидела.
Жанна надела второй тапок. Прошла мимо кухни в комнату. Села на кровать.
В груди было пусто. Не больно, не горько. Пусто, как в комнате, из которой вынесли всю мебель. Стены есть, а внутри ничего.
Костя пришёл в девять. Жанна сидела в комнате, читала книгу. Страницы не переворачивались.
- Ты чего?
- Ничего.
- Мать что-то сказала?
- Нет.
Он сел рядом, положил руку на колено. Тёплая, тяжёлая рука. Жанна накрыла её своей и почувствовала, как что-то внутри сжалось, мелко и коротко, как пружина в механических часах.
Письмо из комода она нашла через неделю после этого разговора.
«Без неё. Ты понимаешь, о ком я.»
Теперь Жанна поняла, что это было не просто ворчание одинокой женщины. Это была стратегия. Галина Петровна не просто жила в их квартире. Она защищала территорию. Свою территорию. И Жанна на этой территории была чужой.
Она положила письмо обратно и пошла на кухню. На плите стоял суп. Галина Петровна помешивала его деревянной ложкой, той самой, с потемневшей ручкой, которую привезла с дачи.
- Суп будет через двадцать минут.
- Спасибо.
- Соли мало. Я добавила.
Жанна открыла окно. Июльский воздух был густой и пах нагретым асфальтом. Из двора доносились детские голоса и гул машины, которая никак не могла припарковаться.
Решение пришло не сразу. Оно вызревало, как нарыв: сначала незаметно, потом всё ощутимее.
Жанна стала читать. Не книги. Законы. Она приходила с работы, закрывалась в комнате и открывала сайт с правовыми базами. Гражданский кодекс, глава 32. Жилищный кодекс. Статьи о дарении, о наследовании, о правах проживания.
Она делала заметки в блокноте. Мелким почерком, в отличие от Галины Петровны. Аккуратные строчки, ровные поля.
Костя заглянул однажды:
- Что читаешь?
- Для работы.
Он кивнул и вышел. Не стал уточнять. Костя вообще редко уточнял. Это было удобно и невыносимо одновременно.
Через три недели Жанна знала всё, что нужно. Квартира приватизирована на Галину Петровну единолично. Костя зарегистрирован в ней с рождения, но прав собственности не имеет. Жанна прописана по месту жительства мужа. Их дочь Полина, четыре года, тоже прописана.
Права Жанны как жены: нулевые. Пока Галина Петровна жива, квартира её. Захочет продать, завещать племяннику, подарить соседке. Имеет полное право.
И тут Жанна нашла то, что искала.
В августе она взяла отгул.
- Ты куда? Ты же не работаешь сегодня.
Галина Петровна стояла в коридоре, скрестив руки. На ней было домашнее платье в мелкий цветочек, поверх накинута шерстяная кофта, хотя на улице было плюс двадцать восемь.
- Мне нужно в МФЦ.
- Зачем?
- По делам.
- Каким делам?
Жанна застегнула босоножку. Левую, потом правую. Не спеша.
- Галина Петровна. Я вернусь к обеду.
Она вышла. И впервые за семь лет не оглянулась.
МФЦ на Советской открывался в восемь. Жанна пришла в семь сорок. Пластиковые стулья, электронное табло, запах кулерной воды и нового линолеума.
Она взяла талон, села и положила папку на колени. В папке лежали документы, которые она собирала три недели: копия свидетельства о браке, свидетельство о рождении Полины, выписка из домовой книги, паспорт.
Рядом сел мужчина в клетчатой рубашке, с термосом. Жевал бутерброд и читал газету. Обычное утро обычных людей в обычном месте.
Номер высветился в девять двенадцать.
- Окно четыре, пожалуйста.
За стеклом сидела женщина лет сорока пяти, с короткой стрижкой и серьгами-капельками. На бейджике: «Ольга Игоревна».
- Слушаю вас.
- Я хочу подать заявление о выделении доли моей несовершеннолетней дочери в квартире по месту регистрации.
Ольга Игоревна подняла глаза.
- Квартира приватизирована?
- Да. На свекровь. Но мой муж и дочь зарегистрированы с рождения.
- Муж участвовал в приватизации?
- Нет. Он был несовершеннолетним на момент приватизации, и его не включили.
Ольга Игоревна сняла очки, протёрла стекло краем блузки и надела обратно.
- Подождите. Вы говорите, что ваш муж был зарегистрирован в квартире на момент приватизации, но не был включён в число собственников?
- Верно.
- Сколько ему было лет?
- Тринадцать.
- И согласие органов опеки на отказ от его участия было оформлено?
Жанна достала из папки ещё один лист.
- Я сделала запрос в архив. Ответ: согласие опеки не оформлялось.
Ольга Игоревна откинулась на спинку стула.
- То есть вашего мужа незаконно исключили из приватизации?
- Именно так.
Вечером Жанна вернулась в три часа дня, не к обеду. По дороге зашла в кондитерскую и купила эклеры. Четыре штуки: себе, Косте, Полине и Галине Петровне.
Галина Петровна сидела на кухне. Перед ней стояла чашка с васильками, полная остывшего чая. Плёнка на поверхности собралась морщинками.
- Ты долго.
- Были очереди.
- Что за дела?
Жанна поставила коробку с эклерами на стол. Достала тарелки. Разложила.
- Галина Петровна, присядьте.
- Я и так сижу.
- Тогда послушайте.
Жанна села напротив. Между ними стояла сахарница, керамическая, белая, с отбитым краем. Жанна машинально отодвинула её в сторону.
- Костю не включили в приватизацию в 1998 году. Ему было тринадцать. Согласие опеки не оформлялось. Это нарушение.
- Что?
- Это значит, что Костя имеет право оспорить приватизацию. И получить свою долю.
Галина Петровна не двигалась. Руки лежали на столе, пальцы сжимали край скатерти.
- Это ещё кто тебе сказал?
- Закон. И юрист, к которому я заехала после МФЦ.
Тишина. За окном гудел кондиционер у соседей сверху. Монотонно, как работающий трансформатор.
- Ты хочешь отнять у меня квартиру?
- Нет. Я хочу, чтобы у Кости была доля, которая ему положена по праву. И у Полины.
- Полина тут при чём?
- Полина зарегистрирована в этой квартире. Она несовершеннолетняя. Если мы оспорим приватизацию, её долю выделят автоматически.
Галина Петровна встала. Стул отъехал назад и стукнулся о холодильник. Магнит с надписью «Крым» упал на пол.
- Костя знает?
- Пока нет.
- Ты за его спиной.
- Я за спиной своей дочери, Галина Петровна.
Костя пришёл в семь. Пах бензином и усталостью. Скинул куртку, прошёл на кухню, увидел эклеры.
- О. Праздник?
- Сядь, Кость.
Он сел. Посмотрел на мать, которая стояла у окна и смотрела во двор. Посмотрел на Жанну, которая сидела за столом с папкой.
- Что случилось?
Жанна рассказала. Спокойно, без эмоций. Факты, даты, статьи закона. Костя слушал. Жевал губу. Привычка с детства, когда нервничает, всегда жуёт нижнюю губу, и она краснеет, припухает.
- Мам, это правда? Меня не включили?
Галина Петровна обернулась. Глаза были сухие.
- Тогда по-другому делали. Никто не спрашивал.
- Но опека должна была дать согласие.
- Откуда я знала? Мне сказали: пишите заявление. Я написала.
- И не вписала меня.
- Костенька.
- Мам.
Он потёр лицо ладонями. Звук был такой, будто гладишь наждачную бумагу. Щетина за день отросла.
- Мам, ты семь лет говоришь, что квартира твоя. Что ты нам разрешаешь. Что Жанна чужая тут. А по закону у меня есть право на долю. У Полины тоже.
- Я никого не выгоняла.
- Ты каждое воскресенье напоминала, что можешь.
Это было первое, что Костя сказал матери поперёк за все годы, что Жанна его знала. Она видела, как у него напряглись плечи, как он выпрямился на стуле. И она видела, как Галина Петровна сжала губы в тонкую полоску и отвернулась обратно к окну.
Ночь была тяжёлой.
Галина Петровна закрылась в комнате и не выходила. Барсик скрёбся под дверью, и она его впустила, но больше никого.
Костя лежал на спине, смотрел в потолок.
- Ты давно это узнала?
- Три недели назад начала проверять.
- Почему не сказала?
- Потому что ты бы сказал «потерпи».
Он повернулся набок. В темноте она видела только контур его лица: нос, линию скулы, волосы.
- Я бы не сказал.
- Кость.
- Ладно. Может, и сказал бы.
Она протянула руку и нашла его ладонь. Тёплая, немного влажная. Он сжал её пальцы.
- Я не хочу судиться с матерью.
- Не нужно судиться. Можно решить мирно. Оформить дарение доли тебе. Или соглашение о признании права.
- Она не согласится.
- Она согласится. Потому что альтернатива хуже. Суд, огласка, экспертиза. Ей шестьдесят три года, Кость. Она не захочет.
- Ты жёсткая.
- Я мать. У Полины нет своего угла. Формально мы живём здесь на птичьих правах. Твоя мама может завтра оформить завещание на кого угодно. Или продать. Или просто поменять замки, пока мы на работе.
- Она бы не стала.
- Она написала письмо, что квартиру нужно оформить без меня.
Тишина. Долгая, вязкая, как августовская ночь за окном.
- Какое письмо?
Жанна рассказала. Про конверт, про комод, про почерк с нажимом.
- Я не рылась в твоих вещах. Разбирала комод. Оно лежало между квитанциями.
Костя сел на кровати. Потёр шею.
- Она мне его не отдавала.
- Я знаю.
- Может, передумала.
- Может. Но написала.
Он встал, подошёл к окну, открыл его. Ночной воздух пах тополем и чем-то горелым, откуда-то с дальних дворов. Внизу качались фонари.
Утром Галина Петровна вышла из комнаты в половине шестого. Как обычно. Зашаркала на кухню, открыла холодильник.
Жанна уже сидела за столом. Перед ней стояла кружка с кофе. Чёрный, без молока.
- Вы рано, Галина Петровна.
- Я всегда рано.
- Я знаю.
Галина Петровна достала гречку, кастрюлю, масло. Движения были привычными: зажечь конфорку, промыть крупу, залить водой. Но руки двигались медленнее обычного.
- Я не буду подавать в суд.
Галина Петровна не обернулась.
- Слышите? Я не буду подавать в суд.
- Слышу.
- Но мне нужно, чтобы вы кое-что поняли.
Жанна поднялась. Подошла к плите, встала рядом, но не слишком близко. Между ними было полметра. Гречка начинала закипать, мелкие пузырьки поднимались со дна.
- Я живу в этой квартире семь лет. Я родила здесь ребёнка. Я мою здесь полы, плачу за коммуналку и покупаю продукты. Каждый месяц. Без перерыва.
- Я не говорила, что ты не помогаешь.
- Вы говорили подруге, что я хитрая. Что я заберу у Кости всё.
Галина Петровна убавила огонь. Рука на ручке плиты еле заметно подрагивала.
- Я испугалась, Жанна.
- Чего?
- Что останусь одна. Совсем.
- Вы не одна. У вас сын. У вас внучка.
- Внучка меня не знает.
Жанна молчала. Это было правдой. Полина боялась бабушку. Не потому что та кричала или ругалась. Потому что бабушка никогда не садилась на пол играть. Никогда не брала на руки. Стояла рядом и смотрела. Как контролёр в автобусе.
- Полина привыкнет. Если вы позволите ей привыкнуть.
- Как это?
- Перестаньте проверять плиту пальцем, когда я рядом. Перестаньте говорить «квартира моя» при ребёнке. Перестаньте переставлять мои тарелки.
Гречка забулькала сильнее. Галина Петровна сняла кастрюлю с огня.
- Я не хочу, чтобы мы враждовали, Галина Петровна. Но я больше не буду молчать. Я семь лет молчала. Хватит.
В сентябре они поехали к юристу втроём.
Кабинет на третьем этаже, без лифта. Галина Петровна поднималась, держась за перила, дышала тяжело. Костя шёл рядом, придерживал за локоть. Жанна шла впереди с папкой.
Юрист, Тамара Владимировна, была худой женщиной лет пятидесяти с острым подбородком и привычкой щёлкать колпачком ручки.
- Ситуация ясная. Приватизация с нарушением, можно оспорить. Но я бы рекомендовала мировое соглашение. Галина Петровна оформляет дарение одной трети квартиры на сына. Регистрируем в Росреестре. Дальше Константин, как собственник доли, может оформить регистрацию дочери уже от своего имени.
- А мне что останется? Две трети?
- Две трети, Галина Петровна. Вы остаётесь основным собственником. Но ваш сын получает законную долю, которую должен был получить ещё в 1998 году.
Галина Петровна сидела прямо, руки на коленях. Кольцо на безымянном пальце, тонкое, потемневшее, обручальное, которое она не сняла после смерти мужа.
- А если я откажусь?
- Тогда ваша невестка имеет право подать иск от имени несовершеннолетней дочери. Суд, скорее всего, признает приватизацию частично недействительной. И доля может оказаться больше трети.
Тамара Владимировна щёлкнула колпачком. Один раз.
- Я рекомендую не доводить до суда.
Галина Петровна посмотрела на Костю. Он сидел, сцепив руки в замок. Большие пальцы двигались, тёрлись друг о друга.
- Костенька.
- Мам. Подпиши.
- Ты на её стороне?
- Я на стороне Полины. И на твоей тоже. Если мы это оформим, никто не сможет ничего оспорить. Ни сейчас, ни потом. Ты будешь защищена. И мы тоже.
Галина Петровна взяла ручку. Повертела в пальцах. Положила обратно. Снова взяла.
Жанна не смотрела. Она смотрела в окно. За окном росла берёза с жёлтыми листьями, и один лист оторвался и полетел, кружась, медленно, как будто не торопился упасть.
Шариковая ручка скрипнула по бумаге.
Документы оформили за три недели. Росреестр, выписка, всё по закону.
Костя стал собственником одной трети квартиры на Первомайской, четвёртый этаж, без лифта.
Галина Петровна уехала обратно на дачу в октябре. Собрала чемоданы, забрала Барсика. Перед уходом постояла в коридоре, провела рукой по стене.
- Обои надо переклеить.
- Переклеим.
- Тут вот пузырь.
- Я вижу.
Она нагнулась, надела ботинки. Зашнуровала. Медленно, левый потом правый.
- Жанна.
- Да?
- Ты не хитрая. Ты упрямая. Это хуже.
Жанна чуть не улыбнулась. Почти. Уголок рта дрогнул и вернулся на место.
- Спасибо, Галина Петровна.
- Не за что. Суп в холодильнике. Не пересоли, когда будешь греть.
Дверь закрылась. Шаги на лестнице. Медленные, тяжёлые, с паузами на каждой ступеньке.
Вечером Полина строила башню из кубиков. Красных и синих, разных размеров. Башня качалась, но не падала.
- Мам, а баба Галя приедет?
- Приедет.
- Она будет жить у нас?
- Она будет приезжать в гости.
Полина поставила ещё один кубик. Башня покачнулась. Устояла.
- А ты будешь грустная?
- Нет.
- А папа?
- И папа нет.
Полина кивнула и вернулась к кубикам. Через минуту башня рухнула. Она посмотрела на осколки, подумала секунду и начала строить заново.
Жанна стояла в дверях и смотрела.
Первый раз Галина Петровна приехала в гости через две недели. Позвонила заранее.
- Жанна, я приеду в субботу. Если можно.
- Можно, Галина Петровна.
- Я пирог испеку. С капустой. Полина ест капусту?
- Ест.
- Ладно.
Она приехала в двенадцать. Не в одиннадцать. Сняла ботинки у порога, но тапочки не достала. Стояла в носках и ждала.
- Проходите. Тапочки в шкафу.
- Я знаю, где они.
Но не пошла за ними сама. Ждала, пока Жанна достанет.
На кухне пахло капустным пирогом и чем-то ещё, тёплым, дрожжевым. Галина Петровна поставила пирог на стол, разрезала. Руки не дрожали.
Полина подошла, посмотрела, потянулась к куску.
- Горячий, подожди.
- Я хочу.
- Три минуты. Остынет.
Полина отошла, но через минуту вернулась. Галина Петровна дала ей кусок на блюдце. Маленький, с хрустящей корочкой.
- Вкусно?
- Угу.
Галина Петровна улыбнулась. Не широко. Едва заметно. Морщины у глаз стали глубже, и лицо на секунду стало другим. Мягче. Или Жанне показалось.
Она не проводила пальцем по плите. Не переставляла тарелки. Не оставила записку на холодильнике.
Только один раз, уходя, остановилась у двери и сказала:
- Обои всё-таки переклейте. Пузырь вон разросся.
Жанна кивнула.
В ноябре Жанна снова разбирала комод. На этот раз целенаправленно: выбрасывала старые квитанции, инструкции, ненужные бумаги.
Конверт лежал на прежнем месте.
Она достала его, повертела в руках. Потом открыла, достала листок и перечитала в последний раз.
«Костенька, я всё обдумала. Квартиру после меня нужно оформить на тебя одного. Без неё. Ты понимаешь, о ком я.»
Жанна сложила письмо обратно. Убрала в конверт. Подержала в руках.
А потом порвала. На четыре части. И ещё раз на четыре. Мелкие клочки упали в мусорное ведро, поверх картофельных очисток.
Она вытерла руки о полотенце и пошла забирать Полину из садика.
На улице шёл первый снег. Мелкий, несерьёзный, не тот, что ляжет. Полина ловила снежинки варежкой и показывала.
- Мам, смотри. Поймала.
- Поймала.
- А она растаяла.
- Это нормально.
Они шли по двору мимо аптеки, мимо лавочки, где всегда сидела женщина с таксой, мимо качелей, на которых никто не качался. Полина держала её за руку, и рука была маленькая, тёплая, крепкая.
Жанна сжала её чуть сильнее. Не больно. Просто чтобы чувствовать.
Снег ложился на капот машин, на козырёк подъезда, на плечи Жанны, которые впервые за долгое время были расправлены. Не нарочно. Просто так получилось.
Друзья, ставьте лайки и подписывайтесь на мой канал- впереди много интересного!
Читайте также: