Перед вами — четвертая глава романа «Кровь на золоте». Это суровая и реалистичная история о выживании наемников в эпоху Тридцатилетней войны. Читать книгу с самого начала, чтобы не пропустить завязку сюжета, можно здесь.
Внутри избы пахло сырой овчиной, дегтем и застарелой грязью. Из темноты, из-за дощатой перегородки, донёсся хриплый, прерывистый звук. Наёмник в грязном сукне, которому Генрих «Лекарь» ночью дважды вогнал кинжал под ключицу, всё ещё хрипел, судорожно скребя пальцами окровавленную солому. На каждый выдох из его пробитого лёгкого с тихим свистом выходила розовая пена.
Каспер Ульфельдт перешагнул через опрокинутую дубовую скамью, на ходу вытаскивая из ножен узкий миланский кинжал. Сержант Ганс и Лекарь молча вошли следом. Изба была завалена добром, которое банда Гётца успела согнать со всей округи за неделю грабежей: в углу стояли мешки с сушёным горохом, обдирная мука и бочонки со свиным салом. Бруно «Кувалда» и ещё двое бойцов спешно перетягивали эти припасы верёвками, готовя к погрузке.
Каспер наклонился над хрипящим имперцем. Короткий, точный удар клинка под основание черепа — и солдат затих, вытянувшись на соломе. Каспер вытер лезвие о колет мертвеца и повернулся к сержанту.
— Лекарь, пройдись по остальным избам, — спокойно, ровным голосом произнёс Каспер. — Всех раненых имперцев добить. Без шума, только сталью. Но это половина дела. Ганс, собирай людей. Нужно зачистить деревню полностью. Всех местных, кто остался в живых — баб, стариков, девок из обоза — под нож. Никого не оставлять.
В избе мгновенно воцарилась такая тишина, что стало слышно, как на улице завывает ветер, швыряя колючую ледяную крупу в слюдяные оконца. Бруно «Кувалда» замер с мешком на плече, тупо уставившись на командира. Сержант Ганс, пересмотревший за свою жизнь сотни сожжённых хуторов, медленно опустил руку с тесаком. Наёмники переглядывались. В их волчьих глазах впервые за всё время появилось глухое, тяжёлое сопротивление. Одно дело — вырезать впотьмах мародёров, отбирая у них жратву и угол у огня. Совсем другое — хладнокровно, при свете дня пойти по избам резать безоружных крестьян и баб, которые ещё час назад испуганно жались по углам.
— Каспер… — Ганс кашлянул, пытаясь подобрать слова. Его шрамованное лицо потемнело. — Крестьяне-то при чём? Они сидели тихо, оружия у них нет. Зачем наматывать на душу лишний грех? Парни и так на пределе, они солдаты, а не палачи.
Каспер медленно подошёл к Гансу и посмотрел ему прямо в глаза. Взгляд датчанина был холодным, как саксонский лёд.
— Дозорные ушли на запад, к своему полку, — тихо, но веско заговорил Каспер. — Через два-три часа имперский полковник поймёт, что ворота ему не открыли. Он вышлет сюда сильный авангард кавалерии. Если эти кавалеристы найдут здесь хоть одну живую душу, любая выжившая баба из жалости или под страхом петли покажет пальцем на восток. Она расскажет, сколько нас, как мы одеты и что мы забрали коней их офицеров. Тогда нас настигнут в лесу до заката. Нам нужна фора, Ганс.
Каспер обвёл взглядом притихших ландскнехтов.
— Мы перебьём всех. Тела имперцев и местных свалим в сеновал. Затем мы подожжём Шёнвальд со всех четырёх сторон. Когда авангард Лиги выйдет к опушке, они увидят только гигантское пепелище и обгоревшие кости. Офицеры решат, что банда Гётца перепилась, передралась из-за добычи и случайно спалила деревню вместе со всеми обитателями. Пока они будут разгребать угли баграми в поисках оплавленного серебра своего капитана — мы выиграем целые сутки. Полк потеряет наш след. Моя математика проста: либо умрут эти крестьяне, либо к вечеру хорватские сабли выпустят кишки каждому из вас. Ганс, выполняй. Кто откажется или проявит жалость — останется в этой деревне вместе с имперцами.
Ганс молчал пару секунд, шумно дыша через нос. Наёмничья логика выживания, вколоченная годами войны, взяла верх над остатками человеческого сострадания. Он коротко кивнул и повернулся к бойцам:
— Кувалда, Лекарь — за мной. Хватайте тесаки. Делаем всё быстро, без криков.
Следующий час Шёнвальд тонул в глухих, страшных звуках. Из окон доносились короткие вскрики, мольбы, обрывавшиеся влажным хрипом, и тяжёлый топот ног. Каспер стоял на площади у костра, хладнокровно наблюдая, как его люди превращаются в палачей. Он знал, что этот день навсегда изменит отряд. Они выживут, но прежними уже не будут. Теперь они повязаны одной большой, страшной кровью, и обратного пути для них нет.
Когда всё было кончено, тела стащили в большой бревенчатый сеновал на окраине площади. Наёмники действовали хмуро, избегая смотреть друг другу в глаза.
Каспер подошёл к очагу господской избы, взял кованые печные щипцы, подхватил раскалённое докрасна полено и вынес его на улицу. Он швырнул угли на сухую соломенную кровлю хлева. Сукно и мох в пазах вспыхнули мгновенно от яростного осеннего ветра. Пламя жадно поползло по брёвнам, с треском пожирая стропила. Лекарь и Бруно пошли по улице, бросая факелы на крыши остальных домов.
Через полчаса Шёнвальд превратился в один сплошной, ревущий погребальный костёр. Чёрный, густой дым повалил к небу, смешиваясь с летящим снегом и окрашивая рассвет в зловещий багровый цвет. Пожар поднимался до самых крон лесных дубов, уничтожая любые улики и стирая саму память о существовании деревни.
Наёмники Каспера уже стояли на площади, держа под уздцы десять трофейных лошадей. Животные испуганно косили глазами на огонь и хрипели, их спины были намертво завалены мешками с сухарями, крупой и кругами солонины. Сами ландскнехты, укутанные в чужие зелёные имперские колеты, казались выходцами из преисподней в сполохах пожара.
— Пешком, цепочкой, в русло ручья! Марш! — скомандовал Каспер, увлекая за собой головную лошадь.
Отряд двинулся гуськом, утопая по колено в грязном снегу и скрываясь в густых, заваленных сугробами саксонских лесах. За их спинами с грохотом рушились горящие избы Шёнвальда. Ветер разносил по лесу хлопья жирной сажи, а хлопья мокрого снега быстро заметали следы людей и копыт. Кони упирались, наёмники матерились сквозь зубы от холода, и вскоре завывание метели полностью заглушило гул угасающего пожара.