Когда Клара выносила из трешки в центре свои дурацкие фикусы, бывший муж стоял в дверях и смотрел на неё как на умалишённую.
— Ты хоть понимаешь, что он нищий? — спросил он, кивая на Васю, который переминался у подъезда возле убитой «Газели». — Он даже на такси тебя не довезёт.
Клара не обернулась. Она смотрела на Васю. Вернее, на его скулы. Они резали серый утренний свет с такой хирургической точностью, что любой пластический хирург удавился бы от зависти. У бывшего мужа, владельца трёх ресторанов, были скулы заплывшие, а взгляд — оценивающий. У Васи взгляд был пустой, но лицо — картина Рубенса в профиль.
— Ты не понимаешь, — бросила Клара через плечо, запихивая фикус в кузов. — Он красивый.
Это был её единственный аргумент. И она им пользовалась как тараном.
Через месяц Клара узнала, что такое настоящая бедность. Не та, где нет денег на вторую шубу, а та, где нет денег на лосось, потому что Вася потратил последнюю тысячу на воск для волос. Она платила за его абонемент в качалку, потому что без пресса его красота теряла треть своей магической силы. Она покупала ему джинсы, которые он носил так, будто они от Gucci, хотя на самом деле — с китайского рынка.
Но Клара смотрела на его нос. Прямой, точеный, античный. И думала: бедность — это временно. А вот тупая харя бизнесмена, который дарил ей бриллианты и пах деньгами, — это навсегда.
Правда, природа, создавая Васю, поступила цинично: всё лучшее вложила в лицо, а остальное добила генетической лотереей. Вася оказался импотентом. И Клара узнала об этом на третьей неделе, когда попыталась залезть к нему в трусы, а он отодвинулся и сказал, что у него голова болит. С тех пор голова болела всегда.
Но Клара не ушла. Она работала в две смены, содержала его, как золотую клетку. Вася сидел дома, смотрелся в зеркало и изредка выходил на балкон, чтобы соседи видели его профиль. Это был единственный его вклад в семейный бюджет — эстетическое наслаждение окружающих.
Бывший муж звонил каждый день и ржал в трубку. Он предлагал Кларе вернуться, обещал простить, называл её деграданткой.
— Бриллианты тускнеют, — спокойно отвечала Клара, глядя на Васю, который жевал макароны без масла, но жевал так грациозно, что хотелось снимать документальное кино. — А чувства — вечны.
Она не считала себя дурой. Она была бизнесвумен. Она просчитала актив, который пока приносил одни убытки, но у этого актива был чертовски красивый баланс. Пока все её подруги охотились на папиков, Клара нашла себе мальчика. Нищего. Гордого. Красивого. И платила за право смотреть на него каждый день.
Когда она возвращалась домой и видела это божественное лицо, она забывала, что в холодильнике только кефир и вчерашний хлеб. Она вспоминала, что в театре за такой вид просят десять тысяч за билет. А она живёт в этом театре. В первом ряду. Круглосуточно.
Клара не просто ушла от мужа. Она просто сменила тарифный план. С «семейного» на «эстетический». И в свои тридцать она считала это честной сделкой: лучше платить за красоту деньгами, чем за деньги — своей красотой.
Она знала, что однажды Вася найдет себе женщину побогаче помоложе покрасивее. Или просто уйдёт, потому что его зеркало надоест ему быстрее, чем ей. Но Клара была готова к этому сценарию наверное ...
А пока она влюблена и продолжала платить за его фитнес, за его гель, за его бессмысленное существование. И улыбалась по ночам глядя на его сонный нос и бровь. Потому что даже в этой афере она была главной инвесторшей, а не жертвой.