Много ли мы знаем об Альберте? Не как о выдающемся ученом, а как о живом человеке. Специально для вас собрала несколько историй, которые, надеюсь, позволят нам узнать его немножечко лучше.
Бог и ученый
Эйнштейн упоминал Бога чаще, чем иные священники, – и это при том, что верующим в привычном смысле он не был никогда. Коллеги терялись: что имеет в виду этот еврей-скептик, когда всерьёз рассуждает о Творце?
Его ассистент Леопольд Инфельд вспоминал характерную сцену. Накануне выходных он осторожно спросил:
– Альберт, мы точно будем работать в воскресенье?
– Почему бы нет, Леопольд? Бог тоже работает в воскресенье, – ответил Эйнштейн, не отрываясь от бумаг.
В другой раз, застряв в расчётах на несколько дней, он вдруг оторвал взгляд от стола и произнёс в пространство:
– Бога не интересует, как мы вычисляем. Сам Бог вычисляет молниеносно.
Такие вот у него были личные рабочие отношения с мирозданием.
Своим духовным ориентиром Эйнштейн считал философа Баруха Спинозу, которого в XVII веке отлучили от еврейской общины за идею о том, что Бог и природа – одно и то же. Эйнштейн исповедовал примерно то же самое и называл это «космической религией»: не вера в личного Бога, который слышит молитвы, а восхищение математической гармонией вселенной.
Именно этот «Бог» стоял за его знаменитым протестом против квантовой механики. Когда Нильс Бор и его коллеги доказали, что на уровне элементарных частиц мир подчиняется случайности, Эйнштейн взбунтовался. «Бог не играет в кости», – отрезал он. Для него это был своеобразный эстетический приговор: случайный мир некрасив, а некрасивая теория не может быть истинной. В итоге квантовая механика победила – и Эйнштейн так и не принял её до конца жизни. Это был, пожалуй, самый человеческий проигрыш в истории науки.
Рассеянность?
В лаборатории Принстона регулярно разворачивалась одна и та же сцена. Эйнштейн вставал из-за стола, начинал ходить взад-вперёд и бормотать что-то себе под нос. Потом останавливался и принимался искать листок бумаги – рылся в папках, проверял карманы, заглядывал под стул. Листок в это время спокойно лежал на столе, у всех на виду. Ассистенты наблюдали молча, не решаясь слова сказать.
– Почему все так меня боятся? – искренне недоумевал Эйнштейн.
Он и правда не понимал. В его голове в тот момент разворачивалась совсем другая вселенная – с искривлённым пространством, световыми лучами и гравитационными полями, в которой листок бумаги попросту не существовал.
Журналисты охотно раздували «рассеянность гения» до легенды, и порой перегибали палку. Однажды кто-то зачитал Эйнштейну вслух газетный материал о нём самом: якобы он носит очки, живёт на шестом этаже и появляется в лаборатории спозаранку. Всё было неправдой – очков он не носил, этаж не помнил, а ранним утром преспокойно спал. Присутствующие покатывались со смеху. Эйнштейн выслушал материал без особого интереса и вернулся к своим делам.
На самом деле у него была своя логика быта и бытия. Он мог выйти на улицу без носков – не потому, что забыл, а потому что посчитал, что без них ему удобнее.
Газет Альберт не читал – не из снобизма, а потому что они требовали внимания, которое он берёг для другого.
Общение без слов
Однажды в Принстон приехал итальянский учёный. Английского он не знал совсем. Эйнштейн к тому времени освоил около трёхсот слов неродного ему английского – ровно столько, чтобы заказать кофе и объяснить теорию относительности, причём второе у него выходило лучше. Итальянского он не знал вовсе.
При этом, встретившись, они проговорили больше часа, а потом ещё вместе пошли обедать.
Очевидцы недоумевали, но ответ прост: они говорили о физике, а физика не нуждается в языке – она живёт в формулах, жестах, рисунках на салфетке и в особом блеске в глазах, когда собеседник понимает твою идею.
Эйнштейн вообще считал слова ненадёжным инструментом мышления: он признавался, что думает образами. Теорию относительности он не вывел из уравнений, а сначала представил себя летящим рядом со световым лучом, увидел это так отчётливо, будто смотрел в окно несущегося поезда, и лишь потом, годами, переводил увиденное в математику.
Именно поэтому с ним было так трудно работать. Инфельд вспоминал: Эйнштейн говорил медленно, кратко и, казалось, ясно – но это только казалось. Часто лишь ночью, лёжа в постели и прокручивая в памяти дневной разговор, Инфельд наконец понимал, что тот имел в виду. Утром он мчался в лабораторию с готовым ответом – и узнавал, что у Эйнштейна уже две новые идеи.
Философия повседневности
Эйнштейн носил одну и ту же коричневую кожаную куртку годами – до тех пор, пока она не расползалась по швам. Брюки его всегда мятые, да и галстуков он не признавал. Носков тоже не носил принципиально, просто терпеть их не мог. Пуговицы на его рубашке держались на честном слове, а воротничка – обязательного в те времена – не было вовсе.
Когда кто-то из близких пытался убедить его одеться «как следует» перед важной встречей, он отмахивался:
– Те, кто меня знает, знают, кто я такой. Те, кто не знает, – не поймут по костюму.
Эйнштейн рано понял, что внимание – ресурс конечный, и каждое пустяковое решение его съедает. Что надеть? Что съесть на завтрак? Идти этой дорогой или той? Всё это микроскопические утечки, которые в сумме дают усталость, а усталость – враг мысли. По некоторым свидетельствам, у него было несколько одинаковых комплектов одежды именно по этой причине – чтобы не выбирать вовсе.
Инфельд считал, что так Эйнштейн спасал себя от «быта» – от той тягучей повседневности, которая засасывает обычных людей и не оставляет места ни для чего большого. Спустя полвека ту же стратегию возьмут на вооружение Стив Джобс с неизменной чёрной водолазкой и Марк Цукерберг с серой футболкой. Разница в том, что они сделали из этого бренд, а Эйнштейн просто так жил.
***
Четыре странности, четыре ключа. Бог как математическая гармония, а не небесный судья. Рассеянность как оборотная сторона предельной концентрации. Общение без слов как доказательство того, что мысль первичнее языка. И философия одежды как осознанная система управления вниманием.
Эйнштейн не был чудаком, которому просто повезло с мозгом. Он был человеком, который выстроил всю свою жизнь вокруг одной цели – думать как можно глубже и как можно дольше. А всё остальное его просто не интересовало.