Ночь опустилась на Старый дворец мягкая и тёплая, как шёлковое покрывало. В честь имянаречения шехзаде Джихангира в гареме царило то особенное, праздничное настроение, какое бывает только после великих событий, когда усталость смешивается с радостью, а сны становятся сладкими и безмятежными.
Многие из обитательниц гарема, отведав чудесной халвы, что щедро раздавали в честь праздника, легли спать с приятной сладостью на устах и с лёгким, сытым блаженством в душе. Халва была нежной, рассыпчатой, с густым медовым ароматом и ореховой крошкой — такой, что пальчики оближешь. Готовили её по особому случаю, и каждая, кому посчастливилось отведать лакомство, чувствовала себя причастной к великому торжеству.
Но не всем суждено было спать спокойно в эту ночь...
Часть первая, в которой ночной покой нарушается стонами
В покоях, где жили дегустаторы, — небольшой, но опрятной комнате на втором этаже кухонного крыла, где стояли три узкие кровати, покрытые чистыми белыми простынями, — Исхак-ага метался на своём ложе, не в силах уснуть. Он был одним из трёх дегустаторов, что служили под началом главного чешниджибаши, и за долгие годы службы привык к тому, что его желудок выдерживает любые испытания.
Но сегодня всё было иначе. Сначала он почувствовал лёгкую тяжесть — обычное дело после обильной трапезы, — но тяжесть эта, вместо того чтобы рассеяться, переросла в острую, режущую боль, от которой у него перехватило дыхание. Холодный липкий пот выступил на лбу, и он, приподнявшись на локте, почувствовал, как мир начинает плыть перед глазами.
— Что с тобой, Исхак? — сонно спросил один из соседей, приподнимая голову с подушки.
— Не знаю, — прохрипел Исхак-ага, — но мне плохо... очень плохо...
Он попытался встать, но ноги подкосились, и он тяжело опустился на пол, прижимая руки к животу. Соседи, окончательно проснувшись, подошли к нему, но он только отмахнулся, собрав последние силы, чтобы подняться.
Поддерживая себя рукой о стену, он побрёл в лазарет, и каждый шаг давался ему с трудом. Свет масляных ламп, тускло мерцавших в коридорах, казался ему невыносимо ярким, звук собственных шагов — оглушительным. К тому времени, когда он добрался до дверей лазарета, его выр.вало дважды, и он был бледен, как полотно.
Алтынаджак-хатун, молодая лекарша, которую поставили на место Чичек в спешке, когда ту бросили в подземелье, дремала на низкой скамье в смотровой комнате. Она помогала при родах Хюррем, потом ухаживала за больной госпожой, потом готовила специальные отвары для кормилицы. И теперь, когда, казалось, наступила передышка, она позволила себе закрыть глаза. Но отдых этот был недолог.
Увидев Исхак-агу, бледного, шатающегося, с перекошенным от боли лицом, лекарша поняла, что поспать опять не удастся.
— Исхак-ага! — воскликнула она, подхватывая его под руку. — Что случилось? Тебе плохо?
Евнух не мог ответить — его снова выр.вало прямо на каменный пол, и он только простонал что-то невнятное. Алтынаджак-хатун, стараясь не паниковать, уложила его на ближайшую циновку, подложив под голову свёрнутую ткань, и принялась ощупывать его пульс. Он был быстрым, неровным, как у человека в лихорадке. Она дала ему отвар ромашки, чтобы успокоить желудок, но Исхак-ага с трудом мог держать чашку — руки его тряслись.
— Лежи, — сказала она, накрывая его шерстяным одеялом. — Я сделаю всё, что могу.
И в этот самый миг дверь лазарета с грохотом распахнулась, и на пороге появилась заплаканная, растрёпанная служанка.
— Хатун! — закричала она, задыхаясь от бега. — Там... в спальне младших... многим плохо! Неслихан, Фатьма... их тошнит, они не могут встать! И другие тоже! Что-то случилось!
Алтынаджак-хатун почувствовала, как холодный пот выступает у неё на спине.
— Ведите меня к ним, — сказала она, стараясь, чтобы голос звучал твёрже, чем она чувствовала.
В спальне младших служанок царил настоящий хаос. Из тринадцати девушек, обитавших в этой комнате, семеро лежали на своих тюфяках, сжавшись в комок, и стонали. Кто-то уже успел облегчить желудок, и запах р.воты смешивался с запахом пота и дешёвых аромамасел. Неслихан, черкешенка, всегда такая гордая и надменная, теперь лежала на боку, прижимая руки к животу, и лицо её было мокрым от слёз. Фатьма, пухлощёкая и весёлая, плакала и молилась, шепча что-то о том, что не хочет у.мирать.
Алтынаджак-хатун прошла между тюфяками, проверила пульс у каждой, заглянула в глаза, пощупала лбы. У всех были одинаковые симптомы: тошнота, рв.ота, боли в животе, слабость, холодный пот. У некоторых — головокружение и помутнение сознания. Она не могла понять, что это. Она не знала, что делать. И это пугало её больше всего.
— Мне так плохо, хатун...
Их паника только усиливала страх Алтынаджак, которая чувствовала, что тонет в этом море чужих страданий.
Она выбежала из спальни и, не чуя под собой ног, помчалась к покоям Шехрибан-ханым.
Шехрибан-ханым, разбуженная среди ночи, встретила её в халате, накинутом на плечи, с растрёпанными волосами, но с тем же спокойным, внимательным взглядом, какой отличал её всегда. Она выслушала сбивчивый, полный слёз и паники рассказ молодой лекарши, не перебивая, и только когда та замолчала, переводя дух, спросила:
— Какие странные дела... может это инфекция или...
— Я не знаю, госпожа! — воскликнула Алтынаджак-хатун. — Они говорят, что им плохо, но никто не знает, почему! Они путаются, они в панике!
Шехрибан-ханым, жестом велев лекарше следовать за собой, направилась в лазарет.
Там, на циновке, всё ещё лежал Исхак-ага, бледный и мокрый от пота, но уже немного успокоившийся. Шехрибан-ханым подошла к нему, опустилась на корточки и, глядя прямо в его мутные, страдальческие глаза, спросила:
— Исхак-ага, что ты ел сегодня вечером? Вспомни всё, что можешь.
— Халву, госпожа, — ответил он с трудом. — Я пробовал халву, которую готовили для младших служанок. Дядя Кемаль велел мне проверить, хороша ли она. Я попробовал. Всё было в порядке, но теперь...
Шехрибан-ханым обернулась к Алтынаджак-хатун и приказала:
— Идём в спальню. Сама расспрошу их.
В спальне младших служанок всё ещё слышались стоны и всхлипывания. Шехрибан-ханым обвела взглядом больных девушек — Неслихан, Фатьму, ещё пятерых, — и, подойдя к черкешенке, которая была в сознании, задала тот же вопрос:
— Что вы ели сегодня вечером? Только не торопись, вспомни спокойно.
— Халву, госпожа, — прошептала Неслихан, и глаза её, огромные и чёрные, смотрели с мольбой. — Халву, что давали на праздник. Мы её ели. И все, кто ел, заболели. Те, кто не ел, здоровы. Они не успели отведать и Аллах пожалел их, а нас наказал за жадность.
Неслихан горько заплакала, схватившись за живот. Шехрибан-ханым медленно выпрямилась, она подошла к Алтынаджак-хатун, которая стояла бледная и растерянная, и сказала негромко, но твёрдо:
— Ну вот, всё понятно . Делай, что в твоих силах. Облегчи их страдания. Я разберусь с тем, что произошло с этой халвой.
Часть вторая, в которой халва становится не просто сладостью
Пока ноги Шехрибан хатун несли её по тёмному коридору в сторону кухонного крыла, она размышляла, ибо за долгие годы службы в гареме насмотрелась на всякое: и на то, как мед сладок, и на то, как в самой безобидной на вид вещи может таиться погибель.
Кухня Старого дворца была особым миром, со своими законами, своими тайнами и своими мудрецами. Кемаль ага, главный повар, делил свою власть с Муниром агой, главным дегустатором — чешниджибаши — с человеком, которому султан доверял собственную жизнь. Ибо как сказано в старинных книгах: «Кто вкушает пищу, тот вкушает и судьбу свою; и тот, кто готовит её для другого, держит в руках не только нож, но и нить жизни». Посему должность главного дегустатора считалась одной из самых почётных и опасных при дворе. Одна нераскрытая отрава — и чешниджибаши отвечает за неё собственной жизнью.
На кухне трудилось каждый знал своё место: кто мясо рубил, кто тесто месил, кто щербет разливал, а кто халву замешивал. А халва — она ведь не простая была. Называлась она «хелва-и-хасса» — особая, и готовили её с молитвой, с приговорками даже, да с таким тщанием, что каждый ингредиент, каждая крупица муки и каждая капля масла были на счету. Для сладкого дела имелось отдельное помещение — хелвахане, «дом халвы», где пахло так, что у любого человека слюнки текли. Там варили и халву рассыпчатую, и пахлаву слоёную, и кадаиф с орехами, и шербеты всевозможные — лимонные, розовые, миндальные.
Прежде чем попасть на стол султана, его семьи или к другим обитателям гарема, каждое кушанье должно было пройти через дегустатора. И не как попало, а по строгому чину. И только после того, как дегустатор, благословясь, отведывал лакомство и находил его годным для повелителя, блюдо запечатывали сургучом и отправляли к столу. Для слуг блюда проверяли дегустаторы попроще, помощники.
И вот ведь что удивительно: дегустаторы, как рассказывали старые слуги, обладали чутьём, которое не снилось иным лекарям. Они могли по запаху определить, когда мёд слишком стар, а когда мука отсырела; по цвету — когда масло прогоркло, а когда яйца несвежи; по вкусу — когда в сладость добавили лишнего, а когда — не того, что надо. И уж коли чешниджибаши говорил: «Годится», — значит, годилось.
Рассказывали меж собой слуги всякое ... Например , как-то однажды был случай. Один из поварят, по жадности и глупости, подмешал в халву вместо свежих фисташек толчёные орехи из старого запаса, а те уж горьковаты были. Чешниджибаши, отведав, даже не проглотил — выплюнул и велел весь запас халвы переделать. Поварёнка же того высекли розгами перед всей кухней, чтобы неповадно было, и сказали ему: «Хочешь блины печь — иди на постоялый двор. А здесь — султанские сладости, и горе тому, кто с ними не в ладу».
Шехрибан-хатун, войдя в кухонное крыло, ещё издали услышала Кемаля агу, который, стоя у огромного медного котла, отчитывал поварят, пытавшихся убрать остатки халвы. Главный повар уже прослышал, что один из дегустаторов заболел, а это значит будет проверка всех продуктов на кухне. И очень может быть, что чьи-то головы полетят, коли найдётся изъян в хозяйстве.
— Не трогать! — гремел его голос, — Всё оставить как есть! Ничего не убирать, не смывать, не выкидывать!
Кетхуда-кадын остановилась на пороге, окинув взглядом помещение. Здесь было темновато в этот час — горели лишь несколько масляных ламп, но даже в этом полумраке было видно, что кухня жила своей жизнью: где-то стучали ложки дежурных поваров, где-то плескалась вода. Ароматы, смешиваясь, поднимались к потолку, и среди них — сладкий, густой запах той самой халвы, что стала причиной стольких страданий.
— Кемаль ага, — сказала она, и голос её, негромкий, но твёрдый, перекрыл шум. — Расскажи-ка мне, из каких таких продуктов вы тут изготовили халву для служанок, что это за эпидемия у нас такая, восемь человек уже не встают на ноги и стонут так, будто отлетают к небесам. Очень интересно знать!
Повар шагнул вперёд и поклонился.
— Госпожа, — начал он, — халву эту готовили для младших служанок. Обычное дело — на праздник. Рецепт тот же, что и всегда: мука, масло, мёд и орехи. Я уже проверил масло, оно безупречное, могу уверить, но конечно вы и сами посмотрите. Орехи тоже хороши, отборные, без изъяна. Мёд брали из бочки, что стояла в кладовой. Гречишный, тёмный, густой, как патока. Исхак-ага пробовал ту халву. Он сказал, что всё чисто, что вкус хороший. И мы отправили в гарем.
— Что за бочка? — спросила Шехрибан-ханым. — Где она?
— В углу кладовой, госпожа, — ответил дядя Кемаль, — та, что крайняя. Там их стояло несколько.
Женщина кивнула, и в голове её, как узлы на верёвке, завязывались новые вопросы. Но пока она молчала, давая дяде Кемалю возможность продолжать.
— И что, больше никто не пробовал ту халву? — спросила она.
— Исхак-ага только пробовал, — повторил повар, — он даже удивился, что гречишный мёд так кстати пришёлся — он ведь не для всякой халвы годится. Но здесь было в самый раз. Он пробовал от верхнего слоя... а потом мы отправили халву в гарем...
Шехрибан-ханым, не говоря больше ни слова, развернулась и быстрым шагом направилась в кладовую. За ней, тяжело переступая, побежал дядя Кемаль.
Там было темно и прохладно. Бочки с мёдом стояли вдоль стен, и в воздухе витал сладкий, тягучий запах, который, казалось, был таким же древним, как сам дворец. Шехрибан-ханым подошла к той самой бочке — крайней, что была почата, — и, подозвав слугу с лампой, велела осветить её.
— Откройте-ка её сверху, — приказала она.
Обычно мёд наливали через специальный медный кран, с дубовой пробкой. А перед этим иногда использовали медогон, переворачивая тяжёлую бочку, дабы все слои равномерно перемешивались.
Слуги отодвинули тяжёлую деревянную крышку, и из отверстия потянуло запахом, от которого Шехрибан-ханым на миг замерла. Запах был не совсем необычным. Мёд, но не тот чистый, цветочный, что стоял в соседних бочках, а с примесью чего-то горьковатого, землистого.
— Что здесь? — спросила она.
Слуга, заглянувший в бочку, вдруг побледнел и, попятившись, упал на колени.
— Госпожа, — прошептал он, — там... там что-то...
Шехрибан-ханым шагнула вперёд, взяла лампу из рук дрожащего слуги и заглянула внутрь. То, что она увидела, заставило её на мгновение зажмуриться, но она взяла себя в руки. В густом, тёмном мёду, на самом дне бочки, угадывались очертания чего-то... напоминающего человеческое тело.
Часть третья, в которой мёд оборачивается ужасом
Беспокойная ночь была в самом разгаре. Луна, спрятавшись за плотными тучами, совсем не давала света. Факелы, что горели в руках слуг, отбрасывали на стены дрожащие, зловещие тени, заставляя их плясать, как призраков. У медовой кладовой собрались все, кто был на ногах в этот час: дежурные повара в засаленных передниках, дядя Кемаль, держащийся за сердце, Шехрибан-ханым с лицом, похожим на каменную маску, и несколько слуг, что, бледные, как покойники, жались к стенам, боясь дышать.
— Нужно что-то большое, — сказал дядя Кемаль, и голос его, обычно такой уверенный, дрожал. — Чтобы перевернуть бочку, не разлив мёд по всему полу.
— Такие вещи мы используем, чтобы перекладывать дрова, — отозвался один из слуг, поднимая с пола большое дощатое приспособление с бортиками.
Оно было тяжёлым, сработанным из толстых дубовых досок, и пахло дымом и маслом.
— Это не то, — покачал головой Кемаль-ага. — Нужно что-то шире, чтобы мёд не выплеснулся через края. Принесите поддон из хелвахане — тот, что для разлива халвы.
Слуги переглянулись и, повинуясь кивку Шехрибан-ханым, выбежали в коридор. Вернулись они через несколько минут, неся большой медный поддон, какой использовали на кухне, чтобы разливать горячую халву для остывания и нарезки. Поддон был тяжёлым, с высокими бортами, отполированными до блеска долгими годами службы, и на боку его можно было разглядеть выгравированную надпись, что означала «для сладостей султанского дома» .
— Ставьте сюда, — приказал Кемаль-ага, указывая на место у самой бочки. — И отойдите.
Четверо слуг, кряхтя, установили поддон, и дядя Кемаль вместе с двумя поварами взялись за бочку. Она была тяжела и, чтобы перевернуть её, понадобилось вся их сила. Они упёрлись ногами, навалились плечами, и бочка, издав глухой стон, накренилась, а затем с тяжёлым, влажным хлюпаньем опрокинулась на поддон.
Раздался глухой, мокрый удар — словно что-то тяжёлое упало в тёплую грязь. Мёд, тёмный, густой, с красноватым отливом в свете факелов, хлынул из бочки на поддон, заливая его толстым слоем. Он стекал по краям, тягучими нитями свисал с бортов, и через мгновение всё же перелился через край, расплываясь по каменному полу липкой, тёмной лужей.
Присутствующие отшатнулись, но не успели — мёд залил ноги Кемаля-аги и одного из слуг, оставив на туфлях и подолах тёмные, маслянистые пятна. Запах, прежде приторный, теперь стал густым, тяжёлым, с привкусом чего-то гнилостного, и некоторых из тех, кто стоял ближе, затошнило.
А в поддоне, среди густого, стекающего мёда, лежало тело.
Мёд облепил его, как саван, стекая с головы и плеч медленными, тягучими струями. Волосы, тонкие пряди, прилипли к лицу, скрывая его черты. Руки, скрещённые на груди, были покрыты слоем сладкой жидкости, пальцы сжаты в кулаки, будто даже в смерти эта женщина сопротивлялась. Мёд стекал с её одежды, с её волос, с её лица, и казалось, что она плачет медовыми слезами.
Шехрибан-ханым шагнула вперёд, подошла к поддону и, опустившись на колени, протянула руку. Пальцы её на миг коснулись мокрых волос, раздвинули их, открывая лицо, покрытое липким слоем. Она откинула волосы в сторону, и в свете факела все увидели лицо. Глаза были закрыты, губы, бледные, чуть приоткрыты, будто девушка хотела сказать что-то, но не успела.
— Айше, — прошептал кто-то из слуг, и голос его срывался от ужаса. — Это Айше!
Присутствующие, до этого стоявшие в оцепенении, теперь зашевелились. Кто-то отшатнулся и прижал ладонь к губам, сдерживая крик. Кто-то упал на колени и начал шептать молитву, чтобы отогнать страх.
— Она пропала несколько дней назад, — сказал Кемаль-ага, и голос его, грузный и низкий, звучал глухо, как из-под земли. — Мы думали, что она сбежала или.... Но это...
Он не договорил, уставившись на тело, и только покачал головой, не в силах поверить тому, что видел.
Шехрибан-ханым медленно поднялась с колен.
— Кто-то убил её и бросил её тело в бочку с мёдом...
Она обернулась к Кемалю-аге, и тот, встретив её взгляд, сжался, будто его ударили.
— Ты, — сказала она, — проследи чтобы ничего здесь не трогали. И пусть кто-нибудь принесёт чистую воду и чистую ткань. Мы должны понять, что случилось.
Кемаль-ага кивнул и, тяжело ступая, направился к слугам, чтобы отдать распоряжения. А Шехрибан-ханым снова перевела взгляд на тело Айше, и в её глазах, холодных и проницательных, не было ни капли жалости — только твёрдая решимость.
«Айше, — подумала она про себя. — Ты была лишь маленькой рыбкой в этом омуте. Но кто-то поймал тебя и превратил в наживку. Кто же сотворил такое».
Часть четвёртая, в которой кувшин с вином скрывает тайну
Весть о том, что в медовой бочке обнаружено тело пропавшей Айше, разнеслась по закоулкам с быстротой, которой могли бы позавидовать даже соколы. И хотя час был поздний, и даже ночные птицы давно умолкли, укрывшись в кипарисовых ветвях, Шехрибан-ханым знала: медлить нельзя. Сначала нужно было отправить весть Синануддин-аге, главе белых евнухов, который отвечал за безопасность обоих дворцов и за все расследования, что велись в их стенах. А затем придётся разбудить Валиде Хафсу Султан.
Синануддин-ага, разбуженный посреди ночи, выслушал ужасную новость с невозмутимым спокойствием. Он лишь кивнул, велев запрягать экипаж, по-военному быстро собрался и спешно прибыл в Эски Сарай.
Хафса Султан, разбуженная стуком в дверь, сидела на краю тахты, и лицо её, ещё сонное, уже обретало ту привычную, твёрдость, которая помогала ей скрывать свои мысли и чувства. Выслушав доклад от Шехрибан, она приказала немедленно исследовать место предполагаемого преступления и внимательно осмотреть несчастную Айше. И Шехрибан-ханым, поклонившись, вышла в коридор.
Служанки, разбуженные ночным переполохом, уже успели пересказать друг другу страшную новость, и она, как вода по пересохшему руслу, разлилась по всему гарему.
Весть проникла и в спальню младших служанок. Одна из девушек, Рукийя, та, что ещё могла ходить и не корчилась от болей, отлучилась, чтобы проведать тех, кто попал в лазарет и узнать, живы ли они ещё там. Она услышала какой-то шум со стороны кухни и отправилась туда, вскоре девушка услышала обрывки разговора поваров. Рукийя-хатун вернулась бледнее полотна, и глаза её были такими огромными, что казалось, вот-вот выпадут из орбит.
— Там... — прошептала она, прижимая руки к груди, — там в меду... Айше лежит. Мёртвая. В той самой бочке, из которой.... делали халву.... праздничную.
На мгновение в спальне воцарилась такая тишина, что было слышно, как за окном ветер шевелит сухие листья. А затем — словно плотина прорвалась — тишину разорвал многоголосый вой, в котором смешались крики, стоны и причитания.
Неслихан, которая до этого момента лежала на тюфяке, сжавшись в комок и тихо постанывая от боли в желудке, вдруг приподнялась на локтях. Глаза её расширились так, что казалось, вот-вот лопнут кр.овеносные сосуды. Лицо, ещё минуту назад бледное и мокрое от пота, теперь приобрело какой-то землистый, сероватый оттенок.
— Что ты сказала? — прохрипела она, и голос её звучал как скрип несмазанной двери. — В меду? В том самом меду? Из которого делали халву? Которую мы ели?
— Да, — ответила Рукийя, и слёзы потекли у неё по щекам. — Она лежала там... внизу... и когда бочку перевернули, она выпала вместе с мёдом. Говорят, она вся была в меду, как в саване...
Неслихан не дала ей договорить. Её выр.вало — на этот раз от отвращения. Она скорчилась на тюфяке, и плечи девушки тряслись от рыданий, перемежающихся с приступами тошноты.
— Я ела эту халву! — закричала она в промежутке между приступами. — Я ела её! Я думала, она такая вкусная! А там... там... о Аллах, я ела мёд, в котором лежала Айше!
Фатьма, лежавшая рядом, тоже подняла голову. Пухлые щёки её, ещё недавно такие румяные, теперь были мокры от слёз, и она, прижав руки к животу, завыла в голос:
— А я ещё взяла добавки! Когда калфа сказала, что халвы больше нет, я обиделась! Подумала: «Ну и жадины эти старшие, оставили себе, а нам мало дали!» А теперь... теперь...— она замолчала, переведя дух, и добавила с такой искренней убеждённостью, что даже Неслихан, сквозь рыдания, на миг замерла: — Я больше никогда в жизни не съем ни кусочка сладкого! Никогда! Пусть меня хоть на кол садят!
— Я тоже! — подхватила другая девушка, та, что лежала в углу. — Клянусь пророком, я больше не притронусь ни к мёду, ни к халве, ни к пахлаве, ни к щербету! Я теперь только воду буду пить! И то дождевую, чтобы никто туда не успел упасть!
— А ты помнишь, как мы спорили, кому достанется последний кусок? — простонала Неслихан, поворачиваясь на бок и прижимая к груди подушку. — Мы дрались за халву! Мы чуть волосы друг другу не выдрали! А теперь... теперь я знаю, что мы ели!
Её выр.вало снова, и на этот раз с такой силой, что даже те, кто до этого чувствовал себя относительно сносно, тоже начали кашлять и давиться, будто в них попал тот самый ужас, что поселился в их желудках.
— Я думала, это гречишный мёд такой вкусный! — всхлипывала Фатьма, утирая слёзы краем рубахи. — Он же был тёмный, густой, я даже подумала, что это особый сорт, который только для праздников оставляют. А это... это...
Она не договорила, зажмурилась и, прижав ладони к щекам, начала качаться из стороны в сторону, будто пытаясь убаюкать себя, чтобы не сойти с ума.
— Девушки, — сказала одна из старших, та, что не ела халву и потому чувствовала себя лучше, — вам нужно успокоиться. Вам нельзя волноваться, вы и так больны. Ложитесь, я принесу вам воды.
— Воды? — переспросила Неслихан, и в голосе её послышалась такая горечь, что даже старшая вздрогнула. — Ты хочешь, чтобы я пила воду? А вдруг в ней тоже кто-то лежал?!
Эта мысль, такая ужасная, поразила всех. Девушки зашептались и начали бояться даже собственного дыхания.
— Говорят, — проговорила одна из них, оглядываясь на дверь, будто ожидая, что кто-то войдёт, — что если голова умершего человека попадает в мед, то душа его застревает там навеки, как муха в смоле. Помните того посла, чью голову доставили во дворец в бочке с мёдом...
— А что, если теперь, — добавила другая, отличающаяся впечатлительностью и богатой фантазией, —мы съели такой мёд, и будем видеть ум.ершую во сне каждую ночь до самой своей см.ерти!?
— И теперь пок.ойница будет приходить к нам во сне и спрашивает: «Понравилась ли тебе халва?» — продолжила третья, и голос её дрожал. — И если мы ответим «да», то ум.ершая заберёт нас с собой!
Неслихан, услышав это, зарыдала с новой силой и, прижимая к себе подушку, начала шептать молитвы. Она не знала, к кому обращается — к Аллаху или к той самой Айше, которая теперь, может быть, стояла где-то рядом, невидимая, и смотрела на тех, кто ел мёд из её смертного "ложа".
Фатьма, которая до этого всё ещё пыталась успокоиться, вдруг села на тюфяке и, глядя прямо перед собой невидящими глазами, произнесла:
— А я ведь ещё хвалила эту халву! Я сказала Неслихан: «Какая вкусная, надо бы попросить у повара рецепт!» И она сказала: «Да, я тоже хочу научиться её готовить!» Что же теперь будет? Что же теперь будет с нами?
И в этот миг, когда отчаяние достигло своего предела, когда все, кто ел ту халву, уже представляли себе, как они будут видеть во сне Айше и как она будет спрашивать их, понравилось ли им угощение, в спальню вошла Шехрибан-ханым. Остановившись на пороге, она обвела взглядом страждущих и сказала:
— Прекратите панику. Я ещё таких несусветных глупостей в жизни не слыхала. Вместе с желудком у вас и голова опорожнилась, судя по всему. Хотя...там и так не много полезного было. Сейчас вы все больны, и вам нужно лечиться, а не выдумывать себе новые болезни.
Но девушки не могли успокоиться. Они смотрели на Шехрибан-ханым с такой смесью страха и надежды, что даже невозмутимая кетхуда-кадын, привыкшая ко всему, на миг задумалась: что же творится в душах тех, кто ел ту злосчастную халву.
Однако задерживаться с этим времени не было. Качая головой Шехрибан-ханым быстрым шагом направилась к кладовой. Она завернула за угол, ведущий в северное крыло, и чуть не столкнулась с человеком, который вышел из бокового прохода с большим глиняным кувшином в руках. Он был одет в тёмный плащ с капюшоном, низко надвинутым на лоб, и шаги его были так тихи, что даже привыкший ко всякого рода неожиданностям стражник не услышал бы их.
— Сюмбюль-ага? — выдохнула она, узнав его даже в полумраке. — Что ты делаешь здесь в такой час?
Сюмбюль, остановившись, медленно поднял голову. Глаза его, привыкшие к темноте, блеснули в свете факела, и на лице его появилась та самая полуулыбка, которую она привыкла видеть на его лице — насмешливая, чуть загадочная.
— Шехрибан-ханым, — ответил он, и голос его звучал ровно, но в нём слышалась та особая, осторожная интонация, какой он пользовался, когда говорил не всю правду. — Вы, как всегда, не спите и не даёте спать другим. А я... я здесь по долгу службы.
Он перехватил кувшин поудобнее, и Шехрибан-ханым, невольно, скользнула взглядом по его поверхности. Кувшин был большим, тёмным, с узким горлышком и ручкой, и из него доносился кисловатый запах.
— По долгу службы? — переспросила она, и в голосе её послышалось сомнение. — Сюмбюль-ага, ты должен быть в Топкапы, а не здесь.
— Безопасность, — ответил он с той же усмешкой. — Дополнительные меры. Султан приказал мне быть в курсе всех дел в Эски Сарае. Вот я и здесь...
Он говорил легко, почти небрежно, но Шехрибан-ханым, прожившая в гареме долгие годы, научилась читать между строк. Что-то здесь, кажется , было не так. Но сейчас, когда тело Айше лежало на поддоне в кладовой, а несколько девушек умирали в лазарете, у неё не было времени на то, чтобы разбираться в странностях Сюмбюль-аги.
А Сюмбюль-ага, тем временем, уже во второй раз за эту ночь проклинал свою судьбу. Его план был прост и дерзок, и как раз для самоубийцы, с горечью добавлял про себя евнух. Он знал, что Чичек приговорена к казни вместе с оставшимися в живых служанками, и что срок этот истекает именно этой ночью.
Он тянул время сколько мог — подкидывал новые улики, просил отсрочек, находил новые зацепки, но тянуть время больше было нельзя. Синануддин-ага настрого приказал разделаться со всеми оставшимися узниками, дабы наказание и возмездие за страдания Хюррем султан свершилось. Иначе султан спросит со всех.
Сюмбюль всё прекрасно понимал, поэтому приготовил заранее: поддельное рекомендательное письмо на крайний случай, тёмный плащ для Чичек, лошадь у задних ворот и даже верного человека, который должен был ждать её за городом. Оставалось только добраться до подземелья, напоить стражников, помолиться на ходу и вывести Чичек через потайной ход. План был безумен и полон слабых звеньев, но другого выхода не оставалось.
Теперь этот кувшин с вином был ключом к побегу. И Сюмбюль, стоя в коридоре перед Шехрибан-ханым, чувствовал, как каждая секунда приближает его к провалу.
— Ты, — сказала Шехрибан-ханым, и голос её стал твёрже, — пойдёшь со мной. У меня есть дело, которое требует твоего ума и хладнокровности.
Сюмбюль, услышав это, на миг утратил свою обычную невозмутимость, он собирался возразить, но Шехрибан-ханым не дала ему этого сделать.
— Айше найдена, — сказала она коротко. — Она в кладовой. В бочке с мёдом. И мне нужен кто-то, кто умеет думать, а не паниковать. Ты подходишь.
Сюмбюль замер. Что-то дрогнуло в его глазах: он подумал , что, возможно, это была та самая нить, которая может привести к разгадке. Тем более, если он не может отказаться. А если пойдёт — кто знает... Но выбирать-то не приходилось.
Все главы истории под названием "Когда загорится Старый дворец" находятся здесь.