Когда мы произносим «Belle Époque» (Прекрасная эпоха, 1871–1914), наш мозг послушно включает красивую, отлаженную голограмму. Мы видим огни кабаре «Мулен Руж», шуршащие шелком платья парижанок, залитые светом бульвары, картины импрессионистов, первый полет аэроплана и ажурный силуэт Эйфелевой башни. Кажется, что это был золотой век человечества — сорок три года мира, прогресса, веры в науку и абсолютного, безоблачного счастья.
Но это — мастерски сшитая декорация.
Если мы сорвем с «Прекрасной эпохи» бархатную портьеру, мы увидим не вальсирующую пару. Мы увидим индустриального монстра с холодными, пустыми глазами, который сорок три года методично, с улыбкой на лице, готовил континент к коллективному самоубийству.
Belle Époque не была эпохой мира. Это была эпоха маниакального отрицания, когда высочайшие достижения человеческого гения обслуживали самую черную животную жестокость.
Европа конца XIX века купалась в роскоши. Но откуда брались деньги на строительство Гранд-Оперы, роскошных вокзалов и электрификацию бульваров? Эта ослепительная витрина спонсировалась беспрецедентным грабежом.
Символом прогресса Belle Époque стал первый автомобиль и велосипед с пневматическими шинами. Резину для этих шин делали из каучука. А каучук добывали в Свободном государстве Конго — личной колонии бельгийского короля Леопольда II, одного из самых уважаемых монархов «Прекрасной эпохи».
Пока в Брюсселе и Париже господа в цилиндрах обсуждали живопись Клода Моне, в джунглях Африки работала гигантская фабрика смерти. Если конголезская деревня не сдавала норму по сбору каучука, карательные отряды Леопольда отрубали детям и женам рабочих кисти рук. Их приносили в корзинах как отчетность. За время «Прекрасной эпохи» население Конго сократилось на 10 миллионов человек.
Европейский гуманизм был строго географическим понятием. Джентльмены слушали Вагнера и жертвовали на приюты для бродячих собак в Лондоне, но считали абсолютно нормальным устраивать «человеческие зоопарки». Да, на тех самых Всемирных выставках в Париже (1889 и 1900 годов), которыми так гордилась Европа, рядом с павильонами электричества стояли вольеры. В них, за бамбуковыми решетками, на потеху публике сидели привезенные из Африки и Азии пигмеи и индейцы.
Нам рассказывают о социальной стабильности тех лет. Это еще одна наглая ложь. Бешеные темпы индустриализации создали пропасть чудовищной глубины. На одном полюсе — дворцы промышленников. На другом — трущобы Лондона и Парижа, где рабочие трудились по 14 часов в сутки, а дети умирали от рахита и туберкулеза, не доживая до пяти лет.
И эта пропасть начала взрываться. «Мирная» Belle Époque была эпохой глобального терроризма.
Анархисты, вооруженные идеей «Пропаганды действием», поняли, что мир не изменить статьями. Они взяли в руки динамит. В те годы не было ни досмотров, ни рамок металлоискателей. Террор стал обыденностью. Анархисты бросали бомбы в партер французского парламента, взрывали роскошные парижские кафе, просто чтобы показать буржуазии, что они тоже могут истекать кровью.
Список политических убийств «мирной» эпохи читается как криминальная хроника: убиты император России Александр II, президент Франции Сади Карно, премьер-министр Испании Антонио Кановас, императрица Австрии Елизавета (знаменитая Сисси), король Италии Умберто I, президент США Уильям Мак-Кинли. Европа танцевала канкан, ежесекундно ожидая взрыва под ногами.
Самой страшной чертой Belle Époque стала не экономика, а то, что произошло с умами интеллектуалов (о чем мы говорили в прошлой статье). Наука стала новым богом. Но этот бог оказался жестоким.
Именно в эту светлую эпоху Чарльз Дарвин публикует свои труды, а его последователь Герберт Спенсер вводит термин «социальный дарвинизм». Интеллектуалы «Прекрасной эпохи» с энтузиазмом подхватили идею: если в природе выживает сильнейший, значит, милосердие к слабым — это ошибка биологии.
Двоюродный брат Дарвина, Фрэнсис Гальтон, создает евгенику — науку о «селекции» людей. Элита на полном серьезе обсуждает, что нищих, больных, проституток и представителей «низших рас» нужно принудительно стерилизовать, чтобы они не портили генофонд человечества. То, что через 40 лет Гитлер превратит в газовые камеры, было элегантно, академично и с научными графиками обосновано в лучших университетах Европы конца XIX века.
Главная трагедия поколения Belle Époque заключалась в их слепой, детской вере в то, что Прогресс равен Гуманизму. Они думали, что если они изобрели рентген, телефон и вакцину от бешенства, то они автоматически стали умнее и добрее.
Но индустриализация не имеет морали. Те же самые заводы, которые штамповали швейные машинки Зингера и красивые стальные мосты, начали производить смерть. В 1884 году Хайрам Максим изобретает пулемет (Maxim gun). В 1890-х Альфред Нобель патентует бездымный порох (баллистит). Металлургические заводы Круппа в Германии заливают сталь для гигантских пушек.
Европейские страны вступают в безумную, параноидальную гонку вооружений. Военные бюджеты растут по экспоненте. Они строили армии невиданных в истории размеров, оправдывая это доктриной сдерживания (если у всех будет страшное оружие, никто не рискнет напасть). Они произвели столько взрывчатки и наточили столько штыков, что критическая масса стала неизбежной. Европа превратилась в комнату, доверху залитую бензином, где каждый из правителей играл со спичками, будучи уверенным, что контролирует ситуацию.
28 июня 1914 года в Сараево прозвучали выстрелы Гаврилы Принципа. Прошло чуть больше месяца, и сияющая, цивилизованная, обожающая искусство Европа рухнула в первобытную бойню.
Те самые изысканные господа, которые обсуждали Пруста и слушали Дебюсси, надели каски, взяли в руки саперные лопатки и пошли рубить друг другу лица в грязных траншеях Вердена и Соммы. Машины, которыми они так гордились, стали распылять хлор и иприт.
Belle Époque не была прервана Первой мировой войной. Война стала ее логическим, математически неизбежным финалом. «Прекрасная эпоха» была золотым, инкрустированным бриллиантами инкубатором, в котором человечество тщательно, с любовью и научным подходом выращивало свое собственное уничтожение. Это историческое напоминание всем нам: красота фасада, экономический рост и технологический прогресс никогда не являются гарантией того, что общество не сошло с ума.