Рим, мастерская на via del Vantaggio, начало 1840-х. Александр Иванов стоит перед холстом высотой почти в три человеческих роста и в который раз стирает уже написанное лицо. Ему под сорок, за спиной десять лет работы над одной-единственной картиной, а конца всё нет — он переписывает её снова и снова, как будто боится закончить. «Явление Христа народу» станет делом всей его жизни. И почти ничем не станет при этой жизни.
Картина, какой не было в русском искусстве
Иванов приехал в Италию в 1830 году пенсионером Академии художеств — молодым, обласканным, с золотой медалью и репутацией лучшего ученика своего отца, академика Андрея Иванова. Рим тогда был столицей всякого, кто хотел писать всерьёз: римские развалины, тёплый камень, натурщики на каждом углу. Молодой художник задумал картину, какой ещё не было в русском искусстве, — не парадный сюжет, не царя на коне, а тот первый миг, когда люди у Иордана впервые слышат, что среди них появился Тот, кого они ждали тысячи лет.
Он начал собирать её по частям. Сотни этюдов: голова старика, плечо раба, складка мокрой ткани, оливковое дерево на склоне, мальчик, выходящий из холодной воды. Иванов ездил в Альбанские горы за светом, часами стоял в галереях перед фресками, искал в лицах прохожих то выражение, которое нужно было одному из его персонажей. Каждый камень на этом полотне был выстрадан отдельно. Полотно росло — пять с лишним метров в высоту, семь с половиной в ширину, — и вместе с ним росли годы.
Деньги кончались. Пенсион от Академии давно истёк, а картина всё не была готова. Иванов жил замкнуто, почти отшельником, перебивался случайными заказами и небольшими суммами от меценатов, экономил на еде и одежде ради красок и холста. В Риме его навещал Гоголь — они подолгу говорили об искусстве и вере, и Гоголь, измученный собственными «Мёртвыми душами», понимал Иванова, как мало кто понимал. Писатель видел в этой картине то же, что видел в своей прозе: попытку одним усилием сказать о человеке всё.
Пятнадцать лет — а это всё ещё не конец
И вот середина пути — а оказывается, что это не середина. Шли уже не десять лет, а пятнадцать. Иванов писал письма в Петербург, обещал закончить «к будущему году», и каждый будущий год отодвигался. Он начал замечать, что глаза подводят, что зрение слабеет от постоянной работы на просвет и от пристального вглядывания в детали, которых, кроме него, никто и не разглядит. Самое страшное открылось не сразу: он стал бояться, что картина больше не его время. Что мир, для которого он её писал, уже другой.
Так оно и было. Пока Иванов двадцать лет переписывал лица у Иордана, в России выросло новое поколение. Молодым художникам нужна была не вечность, а сегодняшний день — бедная изба, чиновник, мужик. Большое полотно о библейском чуде, над которым человек горбился целую жизнь, к концу 1850-х уже казалось чем-то из позапрошлой эпохи. Иванов этого ещё не знал. Он знал только, что устал, что остался почти без средств и что пора, наконец, везти картину домой — показать её той стране, ради которой всё и затевалось.
Двадцать лет одиночества — и холодный зал
В 1858 году, проработав над холстом без малого двадцать лет, он свернул его и привёз в Петербург. Картину выставили в залах Академии художеств. Город пришёл смотреть. И — тишина. Не было ни восторга, которого он ждал всю жизнь, ни даже скандала, который хоть что-то значил бы. Публика прошла мимо вежливо и прохладно. Критики писали уклончиво: мастерство признавали, но сюжет уже не трогал, манера казалась старомодной. Двадцать лет одиночества в Риме упёрлись в равнодушный гул петербургского зала.
Иванов держался. Он надеялся, что картину купит казна, что она найдёт достойное место, что труд не пропадёт. Но шли дни, решения не было, а силы, копившиеся на одну только цель — закончить и показать, — вдруг кончились все разом. Организм, годами державшийся на упрямстве, сдал почти сразу после того, как цель была достигнута. В начале июля 1858 года, всего через несколько недель после возвращения на родину и считанные дни после холодного показа, Александр Иванов умер. Ему было пятьдесят два года.
Признание, опоздавшее на неделю
Горькая ирония судьбы дописала эту историю сама. Почти в те же дни, когда художника не стало, пришло известие: государь решил приобрести картину для казны и наградить автора. Иванов так об этом и не узнал — или узнал слишком поздно, чтобы это что-то изменило. Человек двадцать лет нёс на руках свой холст через всю жизнь, донёс — и не успел увидеть, как его наконец оценили. Он умер ровно на пороге признания, переступить который не хватило одной недели.
«Явление Христа народу» висит сегодня в Третьяковской галерее — в зале, построенном специально под его размер. Вокруг — те самые сотни этюдов, каждый из которых сам по себе картина. Люди стоят перед полотном долго, как стоял когда-то Гоголь в римской мастерской. А в дальнем правом углу холста есть фигура странника в коричневом плаще — говорят, художник придал ему черты своего друга-писателя. Двое людей, отдавших по жизни одному делу и не доживших до того, чтобы услышать «спасибо».
Читайте также
Микеланджело: четыре года на спине под потолком — и тело, которое он сам себе сломал
Врубель: художник, который каждое утро приходил на выставку — и переписывал глаза своему Демону
Леонардо да Винчи: 16 лет носил с собой «Мону Лизу» — и так её и не отдал