Из дома вышел человек — и не вернулся. Эту строчку в марте 1937 года прочитали вслух тысячи детей в журнале «Чиж», смеясь над весёлой песенкой. А её автор сидел в ленинградской комнате и понимал: после этих стихов печатать его больше не будут.
Ленинград, конец тридцатых. Высокому человеку в клетчатом пиджаке и гетрах тридцать с небольшим, зовут его Даниил Хармс. Взрослые стихи он писал в стол — их не брала ни одна редакция. А деньги в дом приносил один-единственный заработок: смешные стихи для малышей.
И вот что странно. Тот, кого вся страна знала по детским считалкам, считал детскую поэзию делом случайным — а главным своим трудом то, что при жизни не увидел напечатанным почти никто.
Мальчик, который переименовал сам себя
Он родился в Петербурге, в самом конце декабря 1905 года, и по документам был вовсе не Хармс, а Даниил Иванович Ювачёв. Фамилию он сменил сам — придумал звучное, ни на что не похожее имя и подписывался им так, будто родился с ним.
Учился странно. Мог надеть на себя нелепый костюм — гетры, трубку, кепи — и пройти через весь город с каменным лицом, наблюдая, как оборачиваются прохожие. Реальность казалась ему игрой, в которой все притворяются, что правила серьёзны. Он один отказывался притворяться.
К концу двадцатых вокруг него собрались такие же — молодые поэты, для которых смысл прятался не в логике, а в её поломке. Они назвали себя ОБЭРИУ — Объединение реального искусства. Выходили на сцену в шкафу, читали стихи, в которых слова отказывались складываться привычно. Зал то хохотал, то свистел.
Стихи, которые писались в стол
Здесь начинается главное. То, ради чего Хармс жил, никто не хотел печатать.
Его взрослая проза и стихи — короткие, обрывистые, абсурдные — будто записаны человеком, который смотрит на мир чуть сбоку. Старик выпадает из окна. Случай повторяется. Логика рассыпается, и из этой рассыпанной логики вдруг проступает что-то очень точное про сам страх перед жизнью.
Редакции пожимали плечами. Это было непонятно, неудобно, ни на что не похоже — а значит, не нужно. Рукописи копились в ящике стола. При жизни почти ничего из этого так и не вышло отдельной книгой.
И тогда оставалась одна дверь, через которую его пускали.
Детский журнал как способ выжить
В детскую литературу Хармса привёл круг Самуила Маршака — собиратель молодых талантов для журналов «Ёж» и «Чиж». Оказалось, что человек, чьи взрослые тексты пугали редакторов своей странностью, для детей пишет блестяще.
Потому что детям как раз и нужна перевёрнутая логика. Удивительная кошка, которой надели на лапу воздушные шарики. Врун, который божится, что под морем-океаном стоит часовой с ружьём. Пузатый Иван Иваныч Самовар, который щедро поил всех — пока заспавшийся Серёжа не пришёл последним, неумытым, и кипятка ему уже не хватило. Песенки, скороговорки, игры в слова — всё это лилось у него легко, и дети влюблялись с первой строчки.
Так и сложилась двойная жизнь. Для страны Хармс был детским поэтом, автором весёлых пустяков. Для себя — серьёзным писателем, которого не печатают. Детские стихи были для него не призванием. Они были хлебом.
Человек, который вышел из дома
В марте 1937-го в «Чиже» появилось то самое стихотворение — «Из дома вышел человек». Простая песенка: человек ушёл в тёмный лес и с тех пор не возвращался.
А дальше случилось вот что. В стране, где люди исчезали из своих домов и не возвращались по-настоящему, эта детская строчка прозвучала слишком близко к правде. Стихи сочли намёком. После них дорогу в журналы Хармсу почти закрыли — а с ней пропал и единственный его заработок.
Он остался без хлеба. Без той двери, через которую его ещё пускали. И с ящиком взрослых рукописей, которые по-прежнему были не нужны никому.
Эти годы он жил впроголодь, занимая у друзей, продавая вещи. Писал в дневнике короткие, страшные в своей простоте записи про голод и про то, что денег нет совсем. И всё равно — продолжал писать своё, в стол, для никого.
Зима, которой он не пережил
Его не стало зимой сорок второго. Даниилу Хармсу было тридцать шесть лет.
Долгое время его имя помнили только дети — по «Самовару» и «Удивительной кошке». Взрослые рукописи лежали в чужих архивах, у вдовы, у друзей, бережно спрятанные. Их хватило бы на десяток книг.
А потом случилось то, чего он так и не дождался при жизни. Спустя десятилетия эти спасённые тетради начали выходить — и оказалось, что детский поэт из «Чижа» был одним из самых необычных русских писателей своего века. Сегодня его взрослую прозу переводят на десятки языков и ставят в театрах, а в университетах разбирают по строчке.
Человек вышел из дома и не вернулся. Но строчка, которую он написал для смеха, вернулась за него — и привела домой всё, что он прятал в ящике стола.
Читайте также
Александр Блок: сердце, которое заняло полгруди — и остановилось
Ахматова: поэму «Реквием» знали наизусть 11 человек — и ни один не предал
Бродский: чемодан, печатная машинка и билет в один конец — за стихи, которых „не было“