Вечернее солнце беспощадно било в окна риелторской конторы, высвечивая каждую пылинку в воздухе и каждую морщинку на лице Ларисы Александровны. Телефонная трубка, только что брошенная на рычаг, казалось, всё ещё вибрировала от крика.
— Ларис, ну ты пойми, рынок упал, — зудел в ушах голос начальника. — Либо мы скидываем пятнадцать процентов, либо объект висит до следующего года.
Пятнадцать процентов! С её дачи! С её выстраданной, вылизанной, пропахшей хвоей и шашлыками фазенды, на которую она убила лучшие годы! Это грабёж. Это нож в спину. И ведь кому продать-то? Наташке, этой наглой особе из бухгалтерии, а по совместительству её бывшей невестке.
Лариса Александровна поднялась. В голове шумело. Ноги сами несли её прочь из душного офиса. Нет, домой она не пойдёт. Дома пустота. Дома Боря, который опять наверняка забыл купить хлеб и будет смотреть свой футбол, делая вид, что её, Ларисы, не существует.
Она нырнула в полумрак винного магазина, где пахло перегаром и сладким отчаянием.
— Мне вот этот, — палец упёрся в стекло, за которым стояла пузатая бутылка коньяка. — И шоколадку. Любую. Самую большую.
Продавщица, молодая девица с проколотым носом, равнодушно чиркнула сканером.
— Вам пакет нужен?
— Обойдусь.
Лариса Александровна вышла на улицу и, отойдя за угол, прислонилась к шершавой стене. Отвинтила пробку. Горлышко бутылки звякнуло о зубы. Она сделала два жадных, обжигающих глотка. Коньяк провалился в желудок горячей лавой. Следом полетел неровно отломленный кусок шоколада. Сладкое и горькое смешалось в дикий, разрушительный коктейль. Через пять минут мир поплыл. Обида, дремавшая внутри, поднялась во весь рост, мутная, хмельная и беспощадная.
— Ах ты, змея, — прошептала она, глядя на бетонную стену, но видя перед собой улыбающееся лицо Наташки. — Я тебе устрою. Я тебе такую скидку устрою, век не забудешь.
Мысль требовала немедленного действия, но сначала нужно выспаться. Она рванула к дому. Квартира была на первом этаже. Лариса Александровна, плохо соображая, что делает, встала на шаткие каблуки и, потеряв ключи в недрах сумки, начала с яростью молотить в дверь ногами.
Бум! Бум! Бум!
— Боря, открывай, предатель! — орала она, срывая голос. — Открывай, я сказала! Ты заодно с ней?! Я вам всем покажу!
Дверь распахнулась резко, как крышка капкана, со всей богатырской силушки, накопленной Борей за вечер просмотра спортивных новостей.
— Да что ж ты буровишь-то, мама! — взревел он, но договорить не успел.
Тяжёлая металлическая дверь со всего маху влетела Ларисе Александровне в лоб. Звук был глухой и сочный, как удар боксёрской груши.
— А-а-а-а!
Её тело, потеряв всякую связь с гравитацией, по красивой дуге вылетело с крыльца на дорожку. Время замедлилось. Она видела звёзды — не те, что на небе, а яркие вспышки в глазах — и слышала звонкий треск.
А в это самое время курьер Артём, студент филфака, подрабатывающий доставкой, выруливал на своём стареньком велосипеде «Стелс». В термосумке лежали четыре горячих «Маргариты» и одна замороженная «Пепперони» навынос — странный заказ для странного вечера. Он думал о предстоящем экзамене по античной литературе и о девушке Лизе, которая ждала его в общежитии.
Он не успел даже испугаться. Небо внезапно рухнуло на него женским телом в деловом костюме. Удар был страшен. Велосипед жалобно хрустнул, оба колеса, описав в воздухе немыслимый пируэт, сложились в изящные восьмёрки. Артём рухнул на асфальт, проехавшись мягким местом по острой бровке бордюра. Термосумка лопнула по шву. Огненные круги пицц, словно летающие тарелки из дешёвого фантастического фильма, разлетелись по двору. Одна из них, коробка с замёрзшей «Пепперони», спланировала точно в сугроб прошлогодней листвы, рядом с головой Ларисы Александровны.
На мгновение воцарилась звенящая, космическая тишина. Артём сидел, не в силах пошевелиться. Копчик пронзала такая адская боль, что слёзы сами брызнули из глаз. Он смотрел на разбитый велосипед, на грязные коробки и чувствовал, как на ягодице наливается синяк размером с галактику.
— Мой велосипед... — прошептал он дрожащими губами. — Пицца... Меня уволят... У меня зарплата тридцать тысяч... Я на неё жил...
Вдруг страшный, голодный вопль прорезал тишину. Лариса Александровна, лёжа на спине и видя перед собой картонную коробку, ощутила внезапный, животный, всепоглощающий голод. Коньяк и шоколадка лишь раздразнили зверя. Не обращая внимания на пульсирующую шишку на лбу и звон в ушах, она рванулась вперёд, к вожделенной добыче. Её пальцы с маникюром, облезшим во время падения, вцепились в картонку.
— Наконец-то! — взвыла она, разрывая коробку зубами и руками. — Наконец поем!
Она вгрызлась в замороженную лепёшку. Зубы скрежетнули о ледяной сыр и каменные куски пепперони. Крошки льда и теста полетели в разные стороны. Она жрала, как дикий зверь, урча и чавкая, с торжеством обречённого глядя в равнодушное небо.
Артём, держась одной рукой за пострадавшее мягкое место, а другой размазывая слёзы по щекам, смотрел на эту картину. Это было зрелище столь чудовищного, апокалиптического драматизма, что его личная боль отступила на второй план. Он видел перед собой не просто пьяную женщину, а саму Судьбу — жестокую, абсурдную и беспощадную, пожирающую его недельный заработок.
— За что? — тихо, сквозь всхлипы, спросил он, ни к кому конкретно не обращаясь. — Вы мне велик сломали... Я на него два года копил... И синяк... огромный... Что я Лизе скажу?
Лариса Александровна на секунду замерла. Изо рта у неё торчал кусок замёрзшего сыра, похожий на обломок айсберга. Она повернула голову, мутным взглядом обвела рыдающего курьера, обломки его транспортного средства, руины своего падения и дверь подъезда, за которой скрылся Боря.
— А мне что прикажешь делать? — голос её был глухим и ломким. — У меня, может, жизнь сломана. В хлам. В восьмёрку, как твой велик.
Драма была настолько густой, что её можно было резать ножом. Женщина с ледяной пиццей в зубах и плачущий юноша над руинами своего велосипеда — два одиночества в вечернем дворе, объединённые одним моментом крушения всех надежд.