Тамара увидела это случайно.
Лёня уехал в рейс ещё в воскресенье, а старый ноутбук оставил открытым на кухне — принтер подключён к нему, не к её планшету. Она садилась распечатать квитанцию за коммуналку.
Экран не успел погаснуть. Страница переводов в личном кабинете банка стояла открытой.
Тамара взяла мышку. Просто хотела закрыть лишние вкладки, как всегда.
Получатель: Пахомова Снежана Леонидовна.
Сумма: двадцать тысяч рублей.
Дата: первое октября.
Пролистала выше.
Первое сентября. Двадцать тысяч.
Первое августа. Двадцать тысяч.
Первое июля. Двадцать тысяч.
Закрыла ноутбук. Пошла варить суп.
Снежана — дочь Лёни от первого брака. Двадцать семь лет, живёт в Тюмени, работает косметологом. Тамара видела её один раз — на свадьбе Лёниного брата, лет восемь назад. Высокая, крашеная, в дорогих серёжках. Поговорили нормально, разошлись без конфликта.
Снежана иногда звонила Лёне — по праздникам, иногда чаще. Тамара не прислушивалась. Чужая дочь, своя жизнь.
Про деньги Лёня никогда не говорил.
Суп закипел. Тамара убавила огонь, накрыла крышкой.
Колено ныло с утра, как обычно. Участковый ещё весной написал направление к платному ортопеду: по полису очередь до декабря, а ходить уже тяжело, особенно к концу смены. Тамара звонила в клинику — первичный приём три тысячи восемьсот, плюс снимок. Отложила. Решила подождать.
В июне Артём просил в лагерь. Спортивный, на две недели в Карелии — их футбольная секция ездит туда каждое лето. Двадцать восемь тысяч. Лёня сказал: не потянем в этот раз, рейсы плохие, летом с деньгами туго.
Тёма кивнул и ушёл к себе.
Тамара тогда хотела заплатить сама — у неё была часть суммы отложена. Но Лёня сказал: не надо, следующим летом поедет, нечего баловать.
Ещё в двадцать втором году обещал переложить плитку в ванной. Затирка почернела, один угол отходит. Каждый раз находилось что-то важнее.
Пока варился суп, она взяла листок из блокнота и записала. Двадцать тысяч в месяц. Три года — это тридцать шесть переводов. Посчитала столбиком, как в школе.
Семьсот двадцать тысяч рублей.
Убрала листок под стопку полотенец в нижнем ящике комода. Накрыла суп крышкой. Позвонила Тёме — он был у друга — сказала, чтобы возвращался к семи.
Больше в тот день ни о чём не думала. Просто делала обычные дела.
Лёня вернулся в среду вечером. Тамара накормила его ужином, спросила про дорогу. Он рассказывал — пробки на объездной, фура барахлила под Пермью, ночевал на трассе. Говорил устало, тёр глаза.
Тамара убрала тарелки. Достала листок.
— Лёнь. Снежана Пахомова — это твоя Снежка?
Он не сразу ответил. Поставил кружку на стол.
— Ты лазила в ноутбуке.
— Открывала для принтера. Страница не закрылась.
Лёня потёр лоб.
— Ну да. Снежка.
— Двадцать тысяч в месяц.
— Там у неё ситуация. Снимает квартиру, клиентуру нарабатывает. Первые годы в своём деле сложно.
— Сколько лет?
— Что?
— Сколько лет ты переводишь.
Он взял кружку, погрел руки.
— Три года. Может, чуть больше.
Тамара положила листок на стол между ними.
— Семьсот двадцать тысяч. Я посчитала.
Лёня смотрел на листок, не поднимая глаз.
— Тёма три лета не едет в лагерь. Я жду ортопеда, потому что на платного не тянем. Ванную ты обещал переложить в двадцать втором году.
— Вера, ну это разные вещи...
— Тамара, — поправила она.
Он моргнул. Поднял глаза.
— Тома. Снежка — это моя дочь. Я не могу её бросить.
— Я не прошу бросать, — сказала Тамара. — Ей двадцать семь лет, у неё профессия. Но ты сделал свой выбор. Просто молча.
— Ты бы не поняла.
— Может, и не поняла бы. Но ты не давал мне возможности понять.
Лёня снова уставился в стол. Начал объяснять — что не хотел лишних разговоров, что у Снежки не было матери рядом, что он виноват перед ней ещё с её детства, что это его долг.
Тамара слушала. Не перебивала.
— С первого числа моя зарплата будет на отдельном счёте, — сказала она, когда он замолчал. — Коммуналку и продукты делим пополам. Остальное каждый решает сам.
— Тома, это уже перегиб...
— Тёма едет в лагерь в июне. Я записываюсь к ортопеду на следующей неделе.
Лёня помолчал.
— А я?
— Ты переводишь Снежке сколько считаешь нужным. Со своей части.
Два дня он ходил тихий. Один раз попробовал снова — про семью, про то, что она не понимает, каково растить ребёнка на расстоянии, что Снежка звонит ему и плачет иногда.
Тамара выслушала. Сказала:
— Я не спорю про Снежку. Я говорю про нас.
Больше он этот разговор не начинал.
В ноябре Тамара записалась к ортопеду. Приём, снимок, консультация — вышло пять тысяч двести. Врач посмотрел снимок, покачал головой: артроз второй степени, запущенный. Сказал — если бы пришли года два назад, было бы проще.
Тамара взяла назначение. Вышла на улицу, постояла у крыльца клиники. Холодно было, сыро. Позвонила Тёме — спросила, что хочет на ужин.
Физиотерапия шла три недели. Колено к декабрю стало чуть легче — не прошло, но утреннее нытьё, от которого она просыпалась раньше будильника, стало тише.
В декабре позвонила в лагерь, куда ездит Тёмина секция. Места на лето бронируют до февраля. Внесла предоплату пять тысяч, остальное до июня.
Пришла домой, сказала Тёме. Он не прыгал. Просто сказал «нормально» и пошёл к себе. Но за ужином сам помыл посуду без напоминания и спросил, можно ли взять с собой бутсы из прошлого сезона или надо новые.
Тамара сказала: посмотрим на размер, может, ещё подойдут.
В феврале Снежана написала Лёне. Он сам сказал об этом за ужином — аренда в Тюмени выросла, просит увеличить до тридцати.
Лёня помолчал. Потом сказал: написал ей, что не может.
Тамара поставила кружку. Ничего не ответила.
За окном шёл снег. Тихий, без ветра.
Она не знала, надолго ли это его решение. Может, в следующем месяце снова переведёт. Это его дело.
Просто теперь — его дело.
В марте Лёня взял выходных на неделю и занялся ванной.
Купил плитку, позвонил соседу Серёже за советом. Возился три дня. Тамара почти не заходила — только один раз принесла чай, поставила на стиральную машину и вышла.
Вышло неровно в одном углу. Но крепко.
Лёня сам сказал: криво немного.
— Нормально, — ответила Тамара. — Держится — и ладно.
Он хмыкнул. Убрал инструменты.
Тёма уехал в лагерь в июне. Прислал три фотографии за две недели: одну с озером, одну с командой после матча, одну с едой в столовой и подписью «кормят нормально».
Тамара сохранила все три.
Осенью соседка Римма с пятого этажа спросила в лифте:
— Тома, вы с Лёней как? Он что-то другой стал.
Тамара подумала.
— Разобрались кое в чём.
Римма кивнула. Уточнять не стала.
Лифт открылся на третьем. Тамара вышла, достала ключи.
В квартире пахло супом — она поставила с утра на медленный огонь. Лёня ещё не вернулся с рейса. На столе стоял его термос — она собрала его в дорогу ещё вчера. Взял.
Тамара налила себе чай. Встала у окна.
Во дворе дворник сгребал листья — неторопливо, никуда не торопился. Колено сегодня почти не болело.
Снежана больше не писала.
