— Ирочка, я медкомиссию прошел, как Галина Павловна велела. Куда завтра с утра подходить? Униформа у вас в клинике выдается, или мне свой халат покупать?
Голос дальнего племянника мужа, Вадика, звучал в трубке так бодро, будто он уже мысленно сверлил дырку на лацкане для именной карточки.
Я прикрыла глаза, чувствуя, как внутри медленно разворачивается тугая пружина холодного бешенства.
Моим именем уже распорядились, влияние продали, а комиссию положили в чужой карман — и всё без моего ведома.
— Вадик, — максимально ровно произнесла я. — Какая медкомиссия? На какую должность?
— Так в регистратуру же! К вам! Тетя Галя сказала, вы там старший администратор, у вас девочка в декрет уходит. Я и пять тысяч за суету уже перевел, и коньяк ей занес, чтобы она перед вами словечко замолвила!
Я отключила вызов. Мобильник в руке казался заведенным капканом.
Родственная забота — это удивительный парадокс: тебя сдают в аренду без твоего ведома, а выручку забирают себе, называя это «укреплением семейных связей».
Я работаю в частной клинике. Да, я руковожу регистратурой. Но я не отдел кадров, не директор и не господь бог, чтобы раздавать рабочие места.
Не успела я переварить Вадика, как телефон ожил снова. Звонил некий Сергей, которого Галина Павловна уже «устроила» к нам водителем.
Обычная телефонная линия превратилась в прорванную плотину, откуда на меня лился откровенный бред.
Моя свекровь, Галина Павловна, женщина с амбициями императрицы и размахом провинциального завхоза, открыла у себя на дому отделение биржи труда. Она раздавала мои обещания с такой барской щедростью, будто расплачивалась чужой кредиткой.
Я не стала устраивать скандал. Крик — это удел слабых, а я предпочитаю факты.
Сначала я зашла к директору клиники и коротко обрисовала ситуацию. Руководитель, человек опытный, лишь хмыкнул и тут же предупредил охрану и регистратуру: любые кандидаты направляются только через официальное собеседование, а моё имя не является пропуском на работу.
Но я не стала ждать, пока в холле выстроится очередь из обманутых вкладчиков. В тот же день я связалась со всеми, чьи номера удалось получить, и письменно сообщила: вакансий в клинике нет, Галина Павловна к найму сотрудников отношения не имеет, а деньги получила лично она.
Снимки переписок и сохраненные голосовые сообщения я аккуратно сложила в отдельную папку.
Вечером я показала всё мужу. Алексей побледнел, потом помрачнел. К его чести, он не стал бормотать про «это же мама, она хотела как лучше». Мой муж умеет отличать помощь от мошенничества.
Мы поехали к Галине Павловне. Свекровь встретила нас в шелковом халате, с видом женщины, чья жизнь удалась.
— Галина Павловна, — я положила распечатки ей на стол. — Вы продаете несуществующие должности в моей клинике. Заканчивайте эту ярмарку невиданной щедрости и возвращайте людям деньги.
Ее реакция напоминала атаку возмущенного голубя на памятник: много шума, раздутая грудь и полное отсутствие логики.
— Какие продажи?! Ира, ты в своем уме?! — возмутилась она, схватившись обеими руками за воротник с видом оскорбленной невинности. — Люди от чистого сердца меня благодарили! А ты могла бы и пошевелиться для родни! Сидишь там на теплом месте, а семье помочь не хочешь! Не смейте портить мне грядущий юбилей своими грязными выдумками!
Мы дали ей шанс решить всё тихо, но она отказалась, заявив, что ничего возвращать не собирается, а мы просто завистливые неблагодарные дети.
Юбилей грянул через три дня. Ресторан, хрусталь, салаты, уложенные слоями, как геологические породы. Родня съехалась со всей области.
Галина Павловна восседала во главе стола в блестках и стразах, сияя, как начищенный самовар. Она чувствовала себя Матерью Клана. Теневой владычицей семьи.
Я сидела тихо, потягивая минералку. Мое внимание привлекла Лариса, дальняя родственница мужа. Она смотрела на меня странным, жадным взглядом, словно голодная чайка, приметившая с чужой тарелки кусок пирога.
После третьего тоста Галина Павловна, размякнув от всеобщего внимания, решила закрепить положение влиятельной благодетельницы.
— Семья — это главное! — вещала она на весь зал, подняв бокал. — И я счастлива, что могу помогать нашим! Вот, двоих уже пристроила на отличные места, скоро и третью устрою! Все-таки связи решают всё!
Она многозначительно подмигнула мне. Родня закивала, кто-то восхищенно зашептался.
Я аккуратно поставила бокал на стол. Звон стекла в наступившем молчании прозвучал как удар судейского молотка.
— Галина Павловна, — мой голос был спокойным, но прорезал застольный гул, как нож теплое масло. — А кого именно вы устроили? Огласите весь список, пожалуйста. Ведь в клинике нет ни одной из этих вакансий.
Улыбка моментально стерлась с лица свекрови, оставив лишь растерянную гримасу.
— Ира, ну что ты начинаешь при всех… — зашипела она.
— Нет-нет, давайте при всех, — я обвела взглядом затихший стол. — Вадик, что именно тебе написала Галина Павловна?
Вадик, красный как рак, кивнул и достал телефон:
— Вот, сообщение от тети Гали: «Переводи пять тысяч, место считай твое».
Тут Зинаида, мать того самого Сергея, возмущенно поднялась из-за стола, не сводя глаз с центрального блюда:
— Позвольте, это же моя осетрина! Галя, я ее тебе за место водителя для Сережи привезла! И еще три тысячи переводом «за хлопоты» скинула, у меня и голосовое твое есть, где ты обещаешь его без конкурса взять!
Стол напоминал заседание трибунала, щедро декорированное майонезом. Выяснилось, что роскошное юбилейное застолье частично накрыто на доходы от несуществующих вакансий.
И тут не выдержала Лариса. Она вскочила с места, опрокинув вилку.
— Ирина! — почти выкрикнула она. — Вы же увольняетесь! Галина Павловна написала мне, что вы дорабатываете последний месяц, и я займу ваше место старшего администратора! Я ей пять тысяч на оформление отдала, а сегодня кухонный комбайн в подарок привезла!
Разговоры разом стихли, и над столом нависло такое тяжелое оцепенение, что стало слышно гудение холодильника.
Только сейчас до меня дошел весь масштаб этой местечковой схемы. Она продала мою собственную должность.
Я посмотрела на Ларису холодным, оценивающим взглядом.
— Я никуда не увольняюсь. Моя должность никому не обещана. А Галина Павловна не имеет права даже выписывать бахилы в нашей клинике, не говоря уже о приеме на работу.
Свекровь вжалась в стул. Блестки на ее блузке вдруг потускнели, а царственная осанка пропала, превратив ее в испуганную пожилую женщину, пойманную с поличным.
— Это… это недоразумение! Вы меня не так поняли! — попыталась она жалко оправдаться.
Алексей поднялся. Он не повышал голос, но его слова падали тяжелыми камнями.
— До тех пор, пока ты не вернешь всем деньги и не возместишь Вадику медкомиссию, нас в твоем доме не будет. Если не вернешь — завтра мы вместе с ними идем писать заявление.
— Вы меня позорите! Перед всей семьей! — попыталась она спасти остатки авторитета.
— Тебя опозорила не Ирина, — отрезал муж. — Тебя опозорили деньги, которые ты брала за несуществующую работу.
Праздник рухнул окончательно. Возмущенные родственники прямо за праздничным столом составили список долгов, подкрепленный чеками и переписками.
Галине Павловне пришлось оформлять возвраты через банковское приложение у всех на виду, а наличные доставать из сумочки.
Вадик молча положил на стол чек из поликлиники — и свекрови пришлось возместить ему не только «взнос», но и деньги за зря пройденную комиссию.
Невскрытый коньяк и кухонный комбайн, так и стоявший в горе подарков, владельцы забрали обратно. А за уже съеденную гостями осетрину Галина Павловна обязалась вернуть стоимость Зинаиде до конца недели.
Люди согласились не давать делу официальный ход только в обмен на полный финансовый возврат.
С тех пор в семье установилось глухое затишье. Моя репутация на работе осталась безупречной, потому что я сыграла на опережение.
А Галина Павловна навсегда лишилась образа влиятельной женщины. Теперь, если она хотя бы заикается о том, что может кому-то помочь, родственники ехидно интересуются: «А тариф какой? И чек об оплате можно потом занести?».
Уважение не купишь. Зато продать его, как выяснилось, можно — по пять тысяч за несуществующее рабочее место.