Две мировые войны глазами Эриха Марии Ремарка
22 июня 1898 года родился Эрих Мария Ремарк. Солдат Первой мировой. Ветеран, ставший последовательным пацифистом. Писатель, давший голос потерянному поколению. Противник гитлеровской Германии, чьи книги жгли на площадях. Брат, чью сестру нацисты казнили за «подрыв военной мощи» страны и родство с одним из самых известных немецких антифашистов. Мужчина, повторно женившийся на бывшей спутнице, чтобы помочь ей покинуть Германию и избежать преследования. Weekend перечитал его тексты и прошел вместе с ним путь от восемнадцатилетнего призывника до одного из самых влиятельных пацифистов XX века — чтобы понять, какие вопросы о войне он задавал и какие ответы находил.
Составила Ульяна Волохова
1Разве это достойный шаг, если я жертвую своей жизнью во имя абсурдной идеи, рассчитываясь за глупости государственных деятелей, во имя человека, которого уже давно отвергаю? Разве эта война не есть безумное извращение естественного положения вещей?Дневник, 1918, лето
2Некое меньшинство диктует, приказывает большинству: «Теперь война! Вы должны отказаться от всех планов, вы должны стать жесточайшими и злобнейшими зверями, пусть пятая часть из вас погибнет!»Дневник, 24 августа 1918
3То и дело вспыхивают мечты о благородной человечности, славе и воспитании народа. И вновь мертвая тишина, и снова ожидание конца. Опасность и ограничения делают это время не таким уж неприятным.Дневник, 21 октября 1918
4Наконец наступил мир! Большой радости он тем не менее не вызывает. Кажется, что люди уже привыкли к войне. Она стала причиной смерти, подобно любой другой болезни. Немного неприятней, чем туберкулез легких.Дневник, 13 ноября 1918
5Мы еще не успели пустить корни. Для других, тех, кто постарше, война — это временный перерыв, они могут ее мысленно перескочить. Нас же война подхватила и понесла, и мы не знаем, чем все это кончится. Пока что мы знаем только одно: мы огрубели, но как-то по-особенному, так что в нашем очерствении есть и тоска, хотя теперь мы даже и грустим-то не так часто.«На Западном фронте без перемен», 1928
6Кропп — философ. Он предлагает, чтобы при объявлении войны устраивалось нечто вроде народного празднества, с музыкой и входными билетами, как во время боя быков. Затем на арену должны выйти министры и генералы враждующих стран, в трусиках, вооруженные дубинками, и пусть они схватятся друг с другом. Кто останется в живых, объявит свою страну победительницей. Это было бы проще и справедливее, чем то, что делается здесь, где друг с другом воюют совсем не те люди.«На Западном фронте без перемен», 1928
7Мы перестали быть беспечными, мы стали ужасающе равнодушными. Допустим, что мы останемся в живых; но будем ли мы жить? Мы беспомощны, как покинутые дети, и многоопытны, как старики, мы стали черствыми, и жалкими, и поверхностными.«На Западном фронте без перемен», 1928
8Книга состоит из отдельных эпизодов, из часов и минут, из борьбы, страха, грязи, отваги, ужасной неизбежности, смерти и товарищества, и во всей этой мозаике слово патриотизм отсутствует лишь мнимо, так как простой солдат никогда об этом не говорит. Его патриотизм заключается в его деянии; он заключается в самом факте его присутствия на войне. Он проклинает и поносит войну, но он продолжает воевать, даже не имея надежды.Письмо британскому генералу Яну Гамильтону о романе «На Западном фронте без перемен», 1 июня 1929
9Я лишь хотел пробудить понимание судьбы того поколения, на долю которого выпали чрезвычайные трудности и которое после четырех лет смертей, борьбы и ужасов нашло свой путь в мирную область труда и прогресса. Тысячи и тысячи так этого и не смогли; многочисленные письма из разных стран это подтверждают. Но все эти письма говорят одно и то же: «Мы этого не смогли, поскольку не знали, что наша летаргия, наш цинизм, наши колебания, наше безверие, наше молчание, наше чувство разобщенности и нерешительности привели к растрате на войне силы нашей молодости. Но теперь мы найдем этот путь, потому что вы раскрыли нам в своей книге опасность, которая нас подстерегает: опасность разрушить самих себя. Осознание опасности и есть первый шаг ее избежания».Письмо британскому генералу Яну Гамильтону о романе «На Западном фронте без перемен», 1 июня 1929
10Между спящими солдатами спит и их оружие. И часто это оружие еще не утратило свою силу. Достаточно одного удара киркой. Достаточно один раз воткнуть лопату в землю, и все с глухим грохотом взлетает на воздух, свистят осколки, и смерть быстрой рукой хватает искателей. Уже многих разнесло в клочья, многие искалечены, и каждую неделю к ним прибавляются все новые и новые. Смерть, когда-то скосившая солдат, теперь сторожит могилы ею же убитых.«Безмолвие вокруг Вердена», 1930
11Никто не может желать повторения ужасов войны. Даже невероятный военно-технический прогресс не мог бы оправдать подобные мысли. Никаким благоразумием невозможно обосновать желательность наступления эпидемии, например чумы, чтобы предоставить медикам шанс продемонстрировать свое профессиональное умение.«Тенденциозны ли мои книги?», 1931
12Быть может, только потому вновь и вновь возникают войны, что один никогда не может до конца почувствовать, как страдает другой.«Возвращение», 1931
13Проклятое столетие! В войну вмешались слишком многие в 1914–1918 — теперь слишком немногие и не те. Мир в мире — или, по крайней мере, в Европе — зависит от двух тщеславных клоунов, которые становятся все наглее от того, что все меньше чувствуют сопротивление.Дневник, 7 апреля 1936
14В 11 часов вечера начался захват Австрии. <...> Мир состоит из лакеев. Исключая рабочих и немногих других. Магнолии из-за этого не будут цвести иначе.Дневник, 9 апреля 1938
15Все сильнее впечатление, что война в течение года может закончиться — возможно, уже в ноябре; если русские до этих пор где-нибудь удержат фронт. Этот комендантский час делает все несколько менее реальным, как некое стеклянное ожидание: я читаю, передвигаюсь, не работаю, сплю — все как-то отсутствующе, без сопротивления, без возмущения.Дневник, 7 мая 1942
16«Вынужденное подчинение приказам» — вот что будет ключевым словом после войны. Почти у всех в Германии будет эта отговорка: «Мы только подчинялись приказам». А остальные будут заявлять, что никогда не отдавали таких приказов.«Практическая воспитательная работа в Германии после войны», 1944
17Впервые после войны пил в Нью-Йорке пильзенское пиво. Не такое вкусное, как ожидал. Типично — так, видимо, со всем. Ничто не может быть таким, как прежде. Не только мы, но и оно изменилось.Дневник, 29 июля 1947
18Мир никогда не достигается только тем, что прекращается открытая борьба. Понятие человечности до тех пор остается горькой сатирой, пока можно безнаказанно бросать за решетку, пытать и убивать людей за их веру и убеждения.Предисловие к роману «Искра жизни», 1952
19[Вторая мировая] не вылилась в проявление возмущения, душераздирающие вопли, в революцию. Война обернулась абсолютным поражением. Она оказалась проигранной не только в разрушенных от бомбежки городах, но и в загубленных головах и душах.«Пройдя сквозь войну и мир», 1965
20Судить о том, что такое война, могли бы по-настоящему только мертвые: только они одни узнали все до конца.«Черный обелиск», 1956
К хорошему быстро привыкаете, если это Telegram-канал Weekend.Не подписываться — моветон.