Бритва скользнула по щеке, чуть задела губу — и капля крови упала на белый воротник. Сорокатрёхлетний композитор поморщился, промокнул ранку платком и забыл о ней через минуту. Он думал о другом — о грандиозной «Мистерии», которая должна была изменить весь мир.
Через неделю эта царапина его убьёт.
Так в апреле 1915 года оборвалась жизнь человека, который всерьёз собирался переустроить вселенную при помощи музыки. И самое страшное в этой истории — не сам уход. А то, насколько он был нелеп.
Мальчик, которому пророчили судьбу Шопена
Маленький Саша рос в московском доме, где над ним тряслись бабушка и тётка — мать умерла, когда ему едва исполнился год. Тонкий, болезненный, с длинными нервными пальцами, он часами просиживал за роялем. Инструмент он любил почти живой любовью: гладил клавиши, разговаривал с ним, целовал крышку перед сном.
Руки у него были маленькие, не пианистические. И он сломал правую, переусердствовав на упражнениях, — врачи сказали, что играть он больше не сможет. Тогда подросток сел и написал первую серьёзную вещь — траурный марш — левой рукой. Рука зажила. А характер закалился навсегда.
В консерватории его сравнивали с молодым Шопеном. Изящный, надушенный, в идеально сидящем сюртуке, он играл так, будто извинялся перед публикой за то, что вынужден прикасаться к таким грубым предметам, как клавиши.
И вот что странно: этот хрупкий эстет вынашивал замыслы поистине вселенского масштаба.
Цвет, который слышно
Скрябин слышал музыку в цвете. До-мажор был для него красным, ре-мажор — жёлтым, фа-диез — синим, как глубокая вода. Это не метафора и не поза — он действительно видел тональности окрашенными. Сегодня это явление называют синестезией.
И он решил, что концертный зал должен заливаться светом в такт оркестру. К партитуре симфонической поэмы «Прометей» он впервые в истории дописал отдельную строку — для клавиатуры света. Зал должен был дышать цветом: вспыхивать багровым на пике, гаснуть до фиолетового в тишине.
В 1915 году в Нью-Йорке этот замысел попробовали воплотить. Аппарат светился тускло, краски плыли, публика недоумевала. Техника той эпохи была безнадёжно слабее его воображения. Он опередил саму возможность себя исполнить.
А «Поэма экстаза» гремела по всей Европе — волна за волной, нарастание без передышки, финал, от которого у слушателей перехватывало дыхание. Рахманинов, его однокашник, эту музыку не понимал и побаивался. А зал — вставал.
Храм на берегу священного озера
Но и свет в зале был лишь репетицией главного.
Скрябин был всерьёз убеждён: музыка способна переродить человечество. Не развлечь, не утешить — буквально пересоздать. Последние годы он жил одним замыслом — «Мистерией».
Это должно было стать действом на семь дней и ночей. Не концерт — литургия нового мира. Оркестр, хор, танцы, шествия, колокола, подвешенные к облакам, запахи, льющиеся по воздуху, свет, ласкающий тела. Местом он выбрал Индию — храм-полусфера на берегу священного озера, отражающийся в воде идеальным шаром.
Участвовать должно было всё человечество. Не зрители — соучастники. А в финале седьмого дня мир, по его замыслу, преобразится и завершит свой нынешний цикл, чтобы родиться заново.
Он не шутил. Он копил деньги, изучал санскрит, чертил планы храма. Друзья переглядывались, но возражать не смели — слишком серьёзен был его взгляд.
Царапина
Весной 1915-го Скрябин вернулся в Москву после гастролей. Полный сил, полный планов. И тут на верхней губе вскочил небольшой нарыв — пустяк, какой бывает у каждого. Он и раньше его трогал, расковыривал, не придавал значения.
А теперь ранка воспалилась. Поднялась температура. Вызвали врача — тот сперва тоже махнул рукой: пройдёт. Но не прошло. Заражение пошло вглубь, и в те годы, без антибиотиков, остановить его было нечем.
Несколько дней он горел в жару. Близкие не верили, что всё всерьёз, — он был так молод, так полон замыслов. В бреду он, говорят, дирижировал невидимым оркестром.
Двадцать седьмого апреля 1915 года Александр Скрябин умер. Сорок три года. Человек, который собирался завершить и обновить целый мир, ушёл из-за крошечной ранки на губе.
«Мистерия» осталась несколькими десятками страниц набросков — «Предварительное действие», вступление к храму, который так и не был построен.
Читайте также
Рахманинов: гений, которого вылечил не врач — а фраза, повторённая под гипнозом
Чайковский: стакан сырой воды и смерть автора «Лебединого озера»
Бродский: чемодан, печатная машинка и билет в один конец — за стихи, которых „не было“