Кисть Репина замерла над малиновым бархатом халата. За окном госпитальной палаты — мартовское солнце, на койке — человек с растрёпанной бородой и измученным взглядом. Начало марта 1881 года, Петербург, и Модесту Мусоргскому, автору «Бориса Годунова», осталось пять дней. Художник торопится — пишет четвёртый сеанс подряд, потому что чувствует: времени нет.
Этот портрет, написанный за считанные дни до смерти, станет единственным прижизненным изображением Мусоргского. Через него мы сегодня и смотрим ему в глаза.
А ведь начиналось всё иначе.
Гвардеец, который сбежал в музыку
Торопецкий уезд Псковской губернии, 1839 год. Мальчик из старого дворянского рода садится за фортепиано раньше, чем научится толком говорить. В семь лет он играет небольшие пьесы, в девять выходит к гостям с целым концертом.
Дальше — дорога, расчерченная заранее. Школа гвардейских подпрапорщиков, блестящий мундир, в 1856 году — лейб-гвардии Преображенский полк. Молодой офицер, изящные манеры, любимец дамских гостиных. Казалось бы, судьба расписана на годы вперёд.
И вот что странно: на самом пике карьеры он всё бросил.
В офицерских кружках Мусоргский познакомился с композитором Балакиревым. Тот собирал вокруг себя молодых музыкантов — позже критик Стасов назовёт этот союз «Могучей кучкой». Кюи, Бородин, Римский-Корсаков — и среди них Мусоргский, который вдруг понял: блеск мундира ему чужой, нужна только музыка. В 1858-м он подал в отставку. Товарищи крутили пальцем у виска: бросить гвардию ради нотных тетрадей в России того времени звучало почти как помешательство.
Чиновник, писавший ночами
Расплата пришла быстро. Отмена крепостного права 1861 года подрезала доходы дворянских имений — семья обеднела. Музыкой в России тогда прожить было нельзя, и бывший гвардеец сел за казённый стол: с 1868 года — чиновник Лесного департамента Министерства государственных имуществ.
Представьте этот разрыв. Днём — бумаги, прошения, скучные доклады о лесных угодьях. А ночами, при свече, в съёмной комнате — «Борис Годунов». Опера о царе, которого гложет совесть, о народе, который безмолвствует. Музыке, которой не было места в его жизни днём, он отдавал ночи.
27 января 1874 года в Мариинском театре дали премьеру «Бориса». Зал её принял — публика вызывала, молодёжь ликовала. Но критики поморщились: слишком резко, слишком близко к настоящей речи, а не к красивому пению. Мусоргский опередил своё время на полвека, и время ему этого не простило.
А теперь — деталь, которая объясняет всё остальное.
«Картинки», которых никто не услышал
В том же 1874-м умер его близкий друг — художник Виктор Гартман. На посмертной выставке его акварелей Мусоргский ходил вдоль рисунков и слышал их как звуки. Так за несколько недель родились «Картинки с выставки» — цикл, где гном ковыляет, богатырские ворота встают над Киевом, а в финале гудит огромный колокол.
Сегодня «Картинки» играют по всему миру. Но при жизни Мусоргского их не издали и ни разу не исполнили публично — рукопись просто легла в стол. Гений написал одно из самых известных произведений русской музыки и не услышал его сыгранным ни разу.
Здесь начинается самое тяжёлое. Друзья из «Кучки» один за другим уходили своими путями: кто женился, кто уехал, кто увлёкся другими течениями. Мусоргский остался почти один. Ни денег, ни заказов, ни признания. Он брался за «Хованщину» — огромную народную драму о расколе и стрельцах, — но дописать её сил уже не хватало. Опера осталась незавершённой.
Чем темнее становилось вокруг, тем чаще он искал забвения. Петербург знал этот сценарий слишком хорошо: непризнанный талант, пустая комната, рюмка как единственный собеседник. Не слабость характера — медленное угасание человека, которому мир так и не сказал «ты нужен».
Палата, халат и художник, который успел
К началу 1881 года он остался без службы и без жилья. Друзья пристроили его в Николаевский военный госпиталь — формально оформив денщиком при враче, лишь бы был угол и уход.
И тогда к нему пришёл Илья Репин.
Их троих — художника Репина, композитора Мусоргского и скульптора Антокольского — Стасов в шутку звал «тройкой», которая вывезет вперёд русское искусство. Со второго по пятое марта Репин приходил четыре дня подряд, ставил мольберт у койки и писал.
На портрете Мусоргский — в простой косоворотке и халате с малиновыми бархатными отворотами. Эти тёплые, рубиновые тона Репин подобрал нарочно — чтобы погасить болезненную красноту лица, чтобы человек на холсте остался прежде всего человеком, а не больным. Глаза смотрят мимо зрителя, устало, но без жалобы.
Это был единственный раз, когда Мусоргского написали с натуры за всю его жизнь. И написали — за неделю до прощания.
16 (28) марта 1881 года Мусоргского не стало. Ему было 42 года.
Деньги, которых он так и не увидел
А дальше — история, от которой щемит сердце.
Портрет купил Павел Третьяков для своей галереи лучших людей России — даже не глядя, по одному единодушному восторгу тех, кто видел холст. И послал Репину за работу четыреста рублей.
Репин денег не взял. «Они не мои, — сказал он, — отдайте их на нужды Мусоргского». Деньги пошли на памятник композитору — единственный «гонорар» за его лицо, которого он так и не увидел.
Через пять лет, в 1886-м, Римский-Корсаков разобрал ноты друга, отредактировал и наконец издал «Картинки с выставки». Он же завершил «Хованщину». То, что мир отказывался слушать при жизни автора, после его смерти зазвучало по всей земле.
«Богатырские ворота» из «Картинок» узнаёт каждый, кто хоть раз включал классику, а «Бориса Годунова» ставят на лучших сценах планеты. И мы по-прежнему смотрим на того человека в малиновом халате — он успел сказать всё. Просто его услышали слишком поздно.
Читайте также
Чайковский: стакан сырой воды и смерть автора «Лебединого озера»
Рахманинов: гений, которого вылечил не врач — а фраза, повторённая под гипнозом
Шостакович: 14 живых музыкантов и симфония, которую немцы услышали в окопах