72 года назад родился Сергей Курехин
Будущий композитор, джазмен, рок-пианист, основатель группы «Поп-механика», художник и режиссер появился на свет 16 июня 1954 года в Мурманске. В 2013-м журналист Александр Кушнир выпустил книгу о нем — «Сергей Курёхин. Безумная механика русского рока». Weekend приводит фрагменты книги, которые для нас отобрал сам автор — и подготовил в новой редакции.
Как-то раз Курёхин с Гребенщиковым (внесен в реестр иноагентов) решили выступить в Центральном доме работников искусств с ретропрограммой, состоявшей из песен Георгия Виноградова и Александра Вертинского. Но за час до начала акции кто-то бдительный стукнул в партийные органы, и этот телефонный звонок послужил причиной срыва мероприятия. Чудом сохранился снимок ветерана джазовой фотографии Александра Забрина, который зафиксировал момент, когда Курёхин узнал об отмене акции. Сергей тогда не сказал ни слова — ни организаторам, ни друзьям. Просто очень грустно смотрел куда-то вдаль, поверх голов. И нечеловеческая тоска застыла в его взгляде...
Тем не менее авангардистские атаки на столицу повторились довольно скоро — в рамках «Джазового абонемента» музыковеда Аркадия Петрова, который проходил в Центральном доме художника. Тогда Курёхин и Гребенщиков (внесен в реестр иноагентов) выступали во втором отделении и поразили зрителей воинственным имиджем: Сергей с демонически подкрашенными глазами и цепью вместо напульсника напоминал зомби, а БГ (Б. Гребенщиков включен в список иноагентов) с повязкой на голове смотрелся словно заблудившийся в другой галактике инопланетянин.
С самого начала они настроились на шоковый перформанс. Выйдя на сцену в кромешной темноте, наши авангардисты начали издавать странные шумы. БГ (Б. Гребенщиков включен в список иноагентов) изо всех сил тер струны своего «фендера» о микрофонную стойку, а затем начал играть на гитаре крышкой от чайника. В свою очередь Курёхин принялся искажать звуки при помощи педали рояля. После шумной какофонии они ускорились и сквозь гитарный скрежет и лихорадочные фортепианные пассажи попытались пробиться к сознанию масс. А потом Сергей сбросил маску концептуалиста и поиздевался над всеми джазовыми традициями, которые звучали в первом отделении. В немыслимом темпе он отбарабанил какой-то регтайм и с грохотом захлопнул крышку рояля. Затем признался друзьям, что теперь у него это называется «панк-джаз».
Еще более радикальные эксперименты проводились Курёхиным с Гребенщиковым (внесен в реестр иноагентов) в родном Питере. После закрытия Клуба современной музыки авангардные концерты проходили либо в Музее Достоевского, либо в сквоте на улице Петра Лаврова. Оба помещения представляли собой небольшие комнаты с низкими потолками, рассчитанные на несколько десятков зрителей. Всё это бушующее субкультурной жизнью объединение литераторов, художников и авангардистов называлось «Клуб-81».
В разгар очередных «поэтических чтений» состоялся легендарный «Медицинский концерт», в рамках которого произошел дебют экзотического музыкального инструмента под названием «утюгон», представленного «Новыми художниками» Тимуром Новиковым и Олегом Котельниковым. Итак, к антикварному столику за гитарные струны были подвешены чугунные утюги разных конструкций и параметров. К ним подключались звукосниматели, гитарные примочки и блоки питания. Когда художники касались проводов утюгона, по всей комнате зыбко плыл странный психоделический звук, напоминавший ранние альбомы Pink Floyd. Тень Сида Барретта мерцала в углу, создавая волшебную ауру.
Затем кудрявый Аркадий Драгомощенко уселся на стул, поправил очки и монотонно начал читать поэму «Я видел во сне белый бомбардировщик». Барабанщик «Кино» Георгий «Густав» Гурьянов равномерно пускал из капельницы воду, которая падала на металлический лист и издавала дикие шумы, фиксируемые звукоснимателем. Рядом жужжал и мигал кардиограф, а раскачанные утюги издавали кладбищенские звуки до тех пор, пока не закончилась поэма. Стало пронзительно тихо, и в этот момент на крошечной сцене появились Гребенщиков (внесен в реестр иноагентов) с виолончелью и тандем Курёхин—Болучевский с саксофонами.
Предчувствуя недоброе, утюгон загудел, и с минимализмом было покончено. Без разбега команда алхимиков начала исполнять бессистемный джаз. Гребенщиков (внесен в реестр иноагентов) делал вид, что умеет играть на виолончели, Болучевский гонял «квадраты», а Курёхин дул в саксофон и колотил по разным железкам. Делал он это всё громче и громче, пока наименее подготовленные зрители не начали покидать помещение. Видя этот не поддающийся описанию беспредел, литературные кураторы взбесились не на шутку.
«Все закончилось тем, что "Клуб-81" навсегда был изгнан из Музея Достоевского,— вспоминал Драгомощенко.— Потому что барышня, отвечавшая за этот вечер, сказала: "Я еще могу понять диссидентство, но вот эту мерзость я понять не могу. Все вон!"»
Прошло несколько лет. Осенью 1988 года, отыграв серию фортепианных концертов в Филадельфии, Чикаго и Оберлинском колледже, Курёхин наконец добрался до Нью-Йорка. Он остановился у журналистки Марины Алби, которая продюсировала тогда просветительские проекты между Америкой и Советским Союзом — и, в частности, альбом Гребенщикова (внесен в реестр иноагентов) «Radio Silence». Познакомившись в Питере с Курёхиным и его приятелем Африкой, Марина всячески помогала им в Нью-Йорке, будучи радушной хозяйкой и верным другом.
«Курёхин позвонил мне из аэропорта,— рассказывала автору Марина.— Спросил, можно ли доехать ко мне на такси, мол, после Калифорнии у него закончились деньги. Он приехал и стал жить у меня на диване».
Действительно, в Нью-Йорке Капитан кочевал «из дома в дом, по квартирам чужих друзей». За несколько недель привык к мегаполису, его сумасшедшему темпу и извечному фоновому шуму. «Я влюблен в этот город, я не могу без него жить,— признавался Сергей друзьям.— Не то чтобы я хочу эмигрировать, просто чувствую, что это единственное место, где я могу сейчас жить и работать».
Сергею нравилось разгуливать по Нью-Йорку и заходить в клубы типа СBGВ или Village Vanguard. Все остальное время Капитан пропадал в магазине Tower Records, дефилируя по его этажам в поисках новой музыки. Казалось, в эти минуты Курёхин нашел свой рай и был готов в нем раствориться. В столице мира Капитана радовало буквально всё: и мощный информационный поток, и огромное количество знакомств, концертов и фестивалей. Четкого жизненного графика у Курёхина не было, поэтому он помногу общался с местными промоутерами и музыкантами, мечтая об интернациональных музыкальных проектах.
«Сергей был активным человеком, но при этом очень ранимым,— признавалась Марина Алби.— По его лицу всегда можно было узнать, что у него происходит на душе. Его музыка была некоммерческой, и я не думаю, что он всерьез планировал стать звездой на Западе. Потому что нет таких звезд, такая музыка предназначена для интеллигенции. И, думаю, он очень обрадовался, когда у него появилась возможность поиграть с западными джазменами и авангардистами. Но Курёхин был скромным, стеснительным человеком и для него сложновато было общаться с иностранцами. Сергей стеснялся своего английского, хотя на бытовом уровне говорил неплохо. Мне кажется, что он нуждался в какой-то защите, в каком-то менеджере, которого у него никогда не было».
Помимо журналистов Сергей перезнакомился в Нью-Йорке с кучей музыкантов. Особый интерес у идеологов местной импровизированной сцены вызвал тандем Курёхина с культовым композитором-экспериментатором Джоном Зорном. Их совместные выступления в Knitting Factory привлекли внимание критиков из The New York Times, которые не могли не заметить «взрывоопасную скорость» пианиста из СССР.
«Курёхин, как правило, использовал темы из Шопена и Листа, а потом разрушал их синкопированными пассажами в кулачной манере Джерри Ли Льюиса,— восторженно писал журнал Down Beat.— Сергей подпевал фальцетом без слов или имитировал европейскую оперу. Обладая всеми данными, чтобы шокировать невозмутимую публику, Курёхин в Knitting Factory залез под рояль, перевернулся на спину и поднял его ногами. Публика не успела даже охнуть, когда он резко опустил рояль и крышка с грохотом захлопнулась».
Естественно, американских критиков, не имевших возможности видеть ленинградские перформансы «Поп-механики», такое бурное поведение Капитана шокировало. Даже в рамках авангардистской сцены американцы привыкли к каким-то правилам. В случае с Курёхиным правил не существовало вообще. В своем стремлении взбаламутить местные нравы Сергей Анатольевич пошел еще дальше. Он пошел до самого конца. Капитан не был бы Капитаном, если бы не изобрел приключение, которое впоследствии изменило шкалу его жизненных ценностей.
История начиналась довольно ординарно. Сергей Курёхин очень любил творчество Телониуса Монка — автора джазовых стандартов, виртуозного пианиста и одного из наиболее уважаемых композиторов XX века. В тот год Бетховенское общество проводило в Вашингтоне Первый международный конкурс Монка и в качестве одного из конкурсантов пригласило Курёхина, который частенько исполнял на концертах произведения родоначальника би-бопа.
В ноябре 1988 года Капитан вылетел из Нью-Йорка в Вашингтон. Он летел побеждать — возможно, в слегка самоуверенном настроении. Со стороны казалось, что Курёхин лучше всех, круче всех и тоньше всех разбирался в творчестве Монка. Накануне конкурса он заявил в одной из джазовых радиопередач: «Я без первого места оттуда не вернусь».
Но... иногда побеждает не сильнейший. Саксофонист Игорь Бутман вспоминает, как, встретив Курёхина за неделю до конкурса, поинтересовался у него: «Серёга, а ты хотя бы готовишься к Монку?» Капитан немного удивился вопросу и беззаботно ответил: «Не-а, не готовлюсь. Я и так нормально сыграю».
Но сыграть «нормально» не получилось. Казалось, ничто в тот вечер не предвещало беды — до тех пор, пока Курёхина нежданно-негаданно не взбесил пианист, который выступал перед ним. Сергею показалось, что этот музыкант своей игрой позорит творчество Монка. И вместо того, чтобы исполнять запланированный номер, Капитан в состоянии аффекта начал пародировать игру предыдущего пианиста...
Жюри, в принципе понимая, о чем идет речь, встало и в полном составе покинуло зал, заявив: «Спасибо, достаточно». И даже доброжелательный к Капитану журнал Down Beat на этот раз лишь сочувственно заметил: «Сила Курёхина-пианиста не в афроамериканской традиции, и нынешнее жюри предпочло довольно прямолинейную преданность мейнстриму».
Вдумайтесь, какая драма стоит за этими словами...
Спустя годы можно, наверное, задать сакраментальный вопрос: «А судьи кто?» Сайт конкурса дает исчерпывающий ответ: в жюри были отобраны самые достойные, самые титулованные музыканты. Это и обладатели «Грэмми», и лауреаты «Оскара», и композиторы, написавшие десятки саундтреков к топовым голливудским фильмам. В общем, «вся королевская рать» американского кинематографа.
Испытание Курёхиным они, естественно, не прошли.
Курёхин, по всей видимости, решил продемонстрировать в Вашингтоне, что он не только самый техничный, но и самый креативный пианист в мире. А только вышло по-другому. Вышло вовсе и не так. И после этой истории Капитан окончательно утвердился в том, что ему тесно и неуютно в джазовом американском истеблишменте...
«Итак, пока-пока, Сергей,— записал в блокноте критик Артем Троицкий после встречи с Курёхиным в Ленинграде.— Такова цена, которую ты заплатил за роскошь быть дерзким в Америке».
Из рецензии Бориса Барабанов на книгу «Сергей Курёхин. Безумная механика русского рока»(публикация Weekend от декабря 2013 года)Журналист Александр Кушнир начал писать книгу о Сергее Курёхине давно, и был риск, что она увидит свет одновременно с еще одним фундаментальным трудом о музыканте — книгой Александра Кана «Шкипер о Капитане». В отличие от господина Кушнира журналист BBC и в прошлом наш соотечественник Кан был близким товарищем Сергея Курёхина, что, конечно, внушало доверие к его воспоминаниям. «Мериться Курёхиными» журналисты не стали, Александр Кушнир пропустил коллегу вперед, и книга «Шкипер о Капитане» вышла почти на год раньше. Александр Кушнир дорасшифровал все четыреста интервью и дособрал все фото и наконец выпустил в свет свой труд, получивший название «Сергей Курёхин. Безумная механика русского рока».Если Александр Кан рассказывал о человеке, которого близко знал и с которым вместе буквально проживал целые периоды культурного процесса, то Александр Кушнир в этом труде выглядит прежде всего сторонним наблюдателем и аналитиком, аккуратно конспектирующим рассказы очевидцев. Корреспондент Weekend в свое время примерно подобным образом изложил в собственной книге историю создания фильма Сергея Соловьева «Асса» и прекрасно понимает, что это такое — бесконечные часы бесед, которые нужно расшифровать, найти главное и не сойти с ума. Так что сейчас мы можем совершенно ответственно заявить, что в области, скажем так, анализа неакадемической музыки ничего равного по трудозатратам книге «Сергей Курёхин. Безумная механика русского рока» не существует. Причем весь материал реализован на превосходном полиграфическом уровне. Любой, кто имел дело с воспроизведением «аналоговых» фотографий 1970–1980-х в условиях сегодняшних книгоиздательских технологий, знает, сколько труда и терпения для этого требуется...
К хорошему быстро привыкаете, если это Telegram-канал Weekend.Не подписываться — моветон.