Шкафы в квартире Инны уже красноречиво вздыхали, скрипели и грозились разойтись по швам — столько в них скопилось вещей.
Они вываливались, не хотели обратно, а некоторые помнили ещё её студенческую жизнь.
В белой блузке с бантом Инна сдавала историю КПСС, в клетчатой юбке ходила на первые свидания, а один свитер вообще пережил три переезда и два ремонта.
Инна дала себе слово: если не надевала вещь пять лет — прощай. Это должно стать её новым подходом, иначе она скоро устелет вещами пол вместо ковров.
Но прощание должно быть достойным.
Она несколько выходных разгружала полки с такой торжественностью, будто была работницей музея и лично шерстила экспонаты.
Каждая кофточка шептала: «А помнишь, как мы ездили в Крым?», шарф напоминал о том самом свидании, а юбка-карандаш молчала, но тоже имела что сказать.
Инна вздыхала, гладила ткань и складывала в сторону.
Пять лет — и на помойку!
И не просто на помойку, а с честью.
*******
Она аккуратно развесила вещи на перекладине возле мусорных баков — жакет к жакету, палантин к палантину, брюки по росту. Получился стихийный бутик под открытым небом, прямо как в ЦУМе, только запах немножко другой, зато ассортимент — с историей.
Два дня Инна кругами ходила вокруг помойки, как музейная барышня вокруг экспонатов.
Она делала вид, что именно сейчас ей позарез понадобилось прогуляться, а на самом деле внимательно следила, кто что берёт. И внутренне одобряла:
"Вот тот жакет — молодец, женщина, он твой! Идёт тебе невероятно, даже пуговицы перешивать не придётся."
А когда какая-то старушка прихватила палантин, Инна чуть не захлопала в ладоши:
"Ну есть вкус у людей! Это радует..."
Но на третий день её сердце опечалило одно событие.
Посреди разобранных сокровищ остался лишь её пиджак. Любимый, твидовый, с заплатками на локтях, которые Инна собственноручно пришивала ещё на третьем курсе.
Он сиротливо болтался на ветру, и никто не хотел его забирать.
Инна ходила кругами — то выйдет за хлебом, то вдруг вспомнит, что забыла письмо в ящике. Она нервно поглядывала на пиджак, а он от такого оборота событий даже не жаловался прохожим, просто понуро опустил плечи.
Вот реально выглядел как глубоко обиженный жизнью пиджак.
К вечеру на одном рукаве у него сидел воробей.
Пиджак терпеливо его выдерживал, мол, да чего там, пусть вся стая летит. Мне уже хуже не будет. И от этого казался ещё несчастнее.
И в какой-то момент Инна не выдержала. Оглянулась — никого.
Быстро, как воровка, сняла она пиджак с перекладины и надела.
И тут пиджак обнял Инну как подную, нужными впадинками и линиями, и зашептал:
"Я уж думал, ты меня совсем бросила. Тут ночью было сыро, дворники пыль мели, кошки шныряли! Мне было так одиноко..."
Инна замерла.
Ей хотелось заплакать и одновременно засмеяться. Но принцип — есть принцип: выбросила — назад не бери.
Она стояла в нем, прижимая рукава к груди, и не знала, что делать дальше.
И в этот момент из соседнего подъезда вышел старичок с палочкой.
Он окинул Инну добрым, понимающим взглядом, посмотрел на опустевшую помойку, на её растерянное лицо и сказал:
— Дочка, нравится — бери! Чего ты мучаешься? С помойки, не с помойки — какая разница? Сидит на тебе пиджачок как влитой. Цвет — твой, размер — хороший. Отстираешь дома, в порядок приведешь, — и будет как новенький! Он твой, я знаю.
Он не знал, что пиджак и так был её собственным. Но он дал ей то, чего ей сейчас не хватало – одобрение. Разрешение переступить свои собственные установки.
Инна поблагодарила старичка до слёз и побежала домой, даже не оглянувшись.
Дома она устроила им с пиджаком примирение: сняла все катышки, выстирала бережно в прохладной воде и погладила через марлю.
Теперь она носит его, словно только что купила в дорогом бутике, а все спрашивают:
— Где брала? Такие сейчас не выпускают!
И каждый раз, надевая пиджак, Инна думает, что иногда мы выбрасываем вовсе не вещи. Мы выбрасываем кусочки своей жизни.
Хорошо, если находится кто-то, кто вовремя разрешит их вернуть.
С теплом, Ольга.
