День клонился к завершению, летнее солнце, мягкое в этом году, а иной раз даже редкое, неспешно утекало за горизонт. Небо, отдав свою влагу, было сухим и несколько блёклым, будто поношенная блузка, некогда бывшая насыщенно голубой, когда в цвете её глубина открывалась невиданная: манящая, чарующая, что мурашки по коже бежали, ведь нас будто затягивало в бездну её. А сейчас эта блузка тихо вздыхала, горюя по дням ушедшим, безмолвно предчувствуя свой уход. Ей так не хотелось стать бытовой тряпкой, что лучше бы её в момент сожгли, чем столь бесславно прозябать свои дни.
Выйдя на улицу, чувствовался запах сырости беспрестанных дождей. Прежде дожди огорчали своим неприличием по частоте, но со временем к ним привыкли. Зато необычайно пышными были облака. Но не сегодня. Сегодня небо было плоское, а облака где-то растекались понуро и вяло. Он вышел из дома. Первый раз за долгие годы Он просидел весь день дома. Но нет – это было не праздное прозябание времени на диване с увеселительным и непритязательным к уму уклоном. Нет. Он учился в течение всего дня, делая перерывы, чтобы голова перезагрузилась, усвоила материал, а притуплённое внимание вернуло свою остроту и тягу к знаниям. Одет он был в привычное. Весь в чёрном. Как ему было хорошо, легко и комфортно. Сколько ему было лет? Сейчас на этот вопрос отвечать весьма проблематично. Нелегко в наши дни определить возраст человека по внешности. Здесь дело не в современных благах цивилизации, способствующих сохранению внешней молодости, тогда как внутри молодость бесследно уходит, и остаётся только в безнадёжных попытках глотать воздух, делая вдохи в то время, как воздуха уже нет. Всё проходит и завершается, остаётся лишь бездыханное тело с какой-то неуместной улыбкой благополучия и жизненного опыта. Наш герой осознавал свой возраст, и по ночам, перед сном, будучи уже в постели, тревожные мысли снедали его. Этот привкус Он знал давно: привкус боли и запёкшейся крови, которую Он почувствует утром, а может и среди ночи, проснувшись в смятении, в путающихся мышцах и задыхающемся теле, когда слёзы так и норовят сойти с глаз, и хочется зарыться в одеяло, закрыть глаза и забыться. И несмотря ни на что Он жил и любил жизнь. Про возраст мы умолчим. Ныне молодые выглядят в разы старше своих лет, а взрослые и в зрелом возрасте сияют великолепием и шармом, особенно в прекрасной его половине. Одни бегут в закат, другие в рассвет, и где-то между они сталкиваются друг с другом, с разъярённой досадой уповают на никчёмность друг друга. Солнце меж тем идёт своим чередом. Им бы понять колесо жизни, вечность цикла рассветов и закатов. Но нет. Как потом коротать свои дни?
Куда Он шёл? Да тоже неважно. Маршрут был привычным. Его несколько озадачивала, если не сказать, раздражала, компания людей впереди, что Он помышлял их обойти стороной. Нет ни из-за страха или какой боязни. Просто потому, что так было бы вернее. Но Он пошёл прямо. Как оказалось, сие собрание лиц состояло из двух или трёх пар взрослых и нескольких детей. Взрослые, стоя возле алкогольного магазина, распивали пиво из больших стаканов. Они были увлечены распитием и разговором о банальных вещах: глупые новости, сплетни и слова о погоде, когда уже не о чем говорить. Дети бегали вокруг. Один ребёнок, чьего лица Он не рассмотрел, сидел в коляске розово-красной, видавшей времена и получше, только уж очень давно.
Он шёл в чёрном. За оживлённой беседой женщина, судя по всему, игравшая роль матери, раскачивала коляску одной рукой, всем телом повернулась к компании и поддерживала беседу. На вид, а Он видел её со спины, она была ещё подростком, ростом ниже среднего, одетая как-то несколько по-юношески, с волосами, собранными в хвост. Однако тело её было широким, плотный стан её прикрывал большой стакан пива в руке. В тот момент, когда Он подходил к ним, коляска поехала. Женщина повернулась. Нет. Она не была подростком: на лице её читались следы алкоголя и пошлости. Она потянула руку к коляске. Сделала это несколько небрежно, будто для вида, сохраняя приличие матери, нужно же было хоть что-то сделать, не прерывать же беседу и тем более не разливать же стакан с пивом, не говоря о том, чтобы его бросить, когда случилась оказия с этой коляской. Рука не дотянулась до коляски. Он аккурат в это время проходил через компанию. Он оказался между рукой и коляской. Другой участник компании в каком-то одеянии не первой свежести, в расстёгнутой рубашке и пивной щетиной с пятницы на воскресенье, стоял также с огромным стаканом пива, робко потянулся рукой за коляской. Но в самом деле, граждане, как он мог бросить пиво? Не разливать же продукт единства и теплоты беседы? Да и в глазах его читалось безразличие к происходящему. Он уже махнул рукой на коляску в своём взгляде, но для приличия нужно было изобразить приличие. Только рука рефлекторно тянулась. Коляска съехала с асфальта на газон и завалилась на бок. Коляска упала, пиво стояло, ребёнок кричал. Он прошёл. Он думал, что вслед ему крикнут гневные речи, разгорячённые от хмельного напитка лица, и он остервенело раздавит их своим криком, пылая яростным безумием во взгляде. Нет. Он ушёл. Не разливать же пиво.