... Посвящается Багире, Лисичке, Танго, Паше Кетофолу, Юленьке Сайминой, моим врачам Татьяне Николаевне, Арсену Вазгеновичу, Игорю Платоновичу, Алесе Петровне, медсестричкам Варе, Саше и Марине, погибшим Фокусу, Сандре, Луке, Чернике, Сойке и сотням врачей, медсестёр, санитаров, спасающих людей не только здесь, но и дома, на гражданке.
Иногда ценой собственной жизни...
"Говорят, у ангелов-хранителей за спиной белые крылья. Вранье.
У нашего ангела за спиной — огромный, неподъемный рюкзак с красным крестом, а на плечах — грязный от копоти бронежилет. И зовут нашего ангела просто — Док.
Мы тут, за лентой, ко всему привыкли. К сырости окопов, к свисту прилетов, к тому, что смерть ходит где-то совсем рядом, лениво попинывая берцами наши блиндажи. Ко всему привыкаешь, черствеешь. Но есть то, перед чем пасует даже самая лютая окопная закалка. Это когда твой товарищ, с которым ты еще полчаса назад делил последнюю банку тушенки, лежит на земле и хрипит. И земля вокруг него быстро становится черной от крови.
В такие секунды время застывает. Ты понимаешь, что ни автомат твой, ни вся твоя мужская сила сейчас ничем не помогут. И в этот момент сквозь грохот, сквозь разрывы, буквально по-пластунски, вжимаясь в грязь, к нему летит Док.
С виду — пацан пацаном. До войны, кажется, на скрипке играл или в очках над учебниками сидел в своем Саратове. Тонкий, щуплый. Откуда только силы берутся? Он ползет под огнем, тащит на себе этот проклятый рюкзак, в котором жизни больше, чем во всем нашем отряде.
Я никогда не забуду тот бой под Кременной. Меня тогда знатно зацепило — осколок в бедро, фонтан крови, в глазах темнота, холод собачий начинает изнутри сковывать. Думал — всё, отвоевался, отжил свое в тридцать два года. Лежу, небо серое над головой кружится, и так домой захотелось, к маме, к жене... И тут надо мной склоняется лицо Дока. Грязное, в копоти, очки набок съехали, а глаза... Господи, какие у него были глаза! В них не было страха. В них была такая яростная, упрямая воля к жизни, что меня аж передернуло.
Он зубами рвет пакет, накладывает жгут. Пальцы у него по локоть в моей крови, но работают быстро, точно, как у пианиста.
— Держись, братишка! — орет он сквозь грохот. — Не смей спать, слышишь?! У тебя дома кто? Жена? Вот и будешь жену обнимать, я тебе обещаю! Дыши, родной, дыши!
И я дышал. Просто потому, что не мог предать этого мальчишку, который сейчас рисковал своей жизнью ради моей. Он вытащил меня. На себе пер три километра по серой зоне. А потом вернулся обратно — за другими.
Здесь, на фронте, медик — это больше, чем врач. Это Бог окопного масштаба. Он и рану зашьет, и слово доброе найдет, когда выть хочется от тоски по дому. Иногда просто посидит рядом, молча протянет кружку горячего чая — и на душе теплее, будто дома побывал.
А ведь они — медики — нужны везде. И там, в мирной жизни, откуда мы все ушли, и куда так мечтаем вернуться.
Я часто думаю: вот закончится всё это. Вернемся мы домой. Док снимет свой камуфляж, наденет белый халат — чистый-чистый, без единого пятнышка грязи и крови. И пойдет на работу. Может, в районную больницу, может, на скорую, а может — детским врачом.
И те же самые руки, которые сейчас накладывают жгуты под разрывами снарядов, будут аккуратно выслушивать стетоскопом дыхание какого-нибудь малыша. Или оперировать дедушку после инфаркта. Или спасать парня, разбившегося на мотоцикле на мирном ночном шоссе.
В мирной жизни мы часто не замечаем их. Жалуемся на очереди в поликлиниках, на то, что скорая долго едет... А они ведь и там на передовой. Каждый день ведут свою тихую войну со смертью. Без автоматов, без бронежилетов, просто один на один с чужой болью. Это профессия, в которую не идут случайные люди. Туда идут те, у кого сердце размером с небо. Которые чужую боль чувствуют острее, чем свою собственную.
Знаете, что самое страшное для нашего Дока? Не прилеты.
Я видел, как он плачет. Наш железный Док, который без тени сомнения лезет в самое пекло. Это случилось, когда мы потеряли Серегу. Док делал всё. Он хрипел, качал его сердце до посинения, руки у него дрожали, он кричал на него, умолял не умирать... А Серега ушел.
Док потом сидел за блиндажом, обняв
колени, и тихо, навзрыд плакал. А мы стояли рядом и не знали, как его утешить. Потому что он ведь не просто тела наши лечит. Он каждую нашу смерть через свою душу пропускает. Оставляет в каждом из нас по кусочку себя. И сколько у него этих шрамов на сердце — одному Богу известно.
Сейчас затишье. Док спит прямо на ящиках из-под снарядов, свернувшись калачиком. Лицо во сне совсем детское, беззащитное. Рядом лежит его верный рюкзак.
Я смотрю на него, и у меня ком в горле.
Живи, пожалуйста, Док. Нам без тебя никак нельзя. Ни тут, в этих холодных окопах, ни там — в теплой, мирной жизни. Спасай нас, лечи, ругай за то, что шапки не носим и ноги промочили.
Спасибо тебе, родной. За то, что мы дышим. За то, что вернемся домой. За то, что на этой грязной войне мы благодаря тебе остаемся людьми.
Ты — наш ангел. Самый настоящий. Только без крыльев, но с самым большим и теплым сердцем на свете."
(ТГ-канал Записки бойца)
(На днях Багира с Корешом и Стартером в охранении выдвинулась в освобождённую часть Константиновки. Помогать соседям подбирать раненых. Вытащили 14 человек. К сожалению, троих довезти живыми не удалось, ещё двое умерли на "стабилке".
И все-таки, какой же счёт со смертью у нашего Белого ангела в камуфляже? Думаю, уже на третью сотню пошел. В её пользу🙏🙏🙏❤️🩹...)